Перунов Цвет

3.4

Пару часов спустя…

— Не пущу!

— Но матушка!

— Не бывать тому, сказала! — надрывалась Настасья. — Ишь, чего удумала, коза безрогая! В могилу меня свести?! Так не дождешься, я сама кого хошь в гроб загоню! А этот черт старый… ноги его в моем дому не будет, так и знай!

— Ах, так?! — отвечал ей голосок, хоть и девчачий, но от того не менее твердый. — А я к батьке пойду, ему все расскажу!.. И сама ты — старая! Он тебя на три года моложе!

Не стерпела такого Настасья, размахнулась уж, чтоб дочери звонкую пощечину отвесить, но тут на шум явился Святогор, руку жены перехватил и на обеих глянул строго, чтоб угомонились.

— Что за крик подняли? Кого чертом честим? — Настасья потупилась и смолчала, знала, что Святогор дурных слов о друге не потерпит. — И ты, дочь, смотрю, совсем борзая стала, на мать орешь, еще и на тяжелую. Разбаловал тебя, но то не беда, хворостина быстро дело поправит.

А вот Галина не убоялась отцовского гнева, помалкивать не стала.

— Да как же не кричать, батюшка, коли родная мать меня к тебе не пускает и грозится с любым разлучить!

— И разлучу! — наново вскинулась Настасья. — Не допущу! Уж лучше порченой девкой на лавку к боярину, чем к этому…

— Поди на двор, Настасья, — оборвал жену Святогор. — Не след тебе тревожиться. Сам с дочерью говорить буду.

Попыхтела она, покривилась, но с мужем спорить не стала и не спеша поковыляла из домка, то на один бок, то на другой припадая. Святогор, ей во след глядучи, подумал, что, может статься, двойников* женка носит: вон как разнесло, шагу прямо сделать не может, уткой вышагивает.

— Батька! — Галка легкой птичкой вспорхнула, обняла его за могучую шею, а у самой глаза горят. — Влюбилась я, батька!

— Уж вижу, — тепло улыбнулся Святогор.

Казалось бы, девка к мамке тянуться должна, с сестрами нежности разводить… а дочки Святогора все к отцу ластились. А старшая порой хоробру и вовсе парнишку напоминала, да не абы какого, а Мишку Медянина годиков эдак двадцать назад. Тот, бывало, в юности ранней прибегал к дружку и, лыбясь во все зубы, твердил, что все, влюбился… дюжину раз в месяц.

Давно уж подозревал Святогор о том, что дочь не без задней мысли ночами в речке плещется. Думал, с парнем видится, проследил однажды — нет, одна, только заплывает далече, все ближе к Глотовке. Не стал Святогор Галке запрещать, так рассудил: раз тянет ее туда, как к прохладной водице в жаркий зной, может, судьба ее там поджидает? В Терешкино-то ей жениха не сыскать: сватов заслать норовят, а у всех глаза на богатое приданое горят. А вечерком пышных девок в баньках тискают. “Все девки мухрые так замуж выходят, и наша выйдет! — упирала руки в бока Настасья. — Что ж поделать, раз тощей уродилась? Где нам жениха, на кости падкого, сыскать? А бабка Варна, старая кубышка, еще кудахчет: стройна, бела, боярышня… Тьфу! И что наша жердь от того, за боярича пойдет, что ль?! Неча нос воротить, пущай за приданое жених ее берет, а там уж как-нибудь полюбятся!” Но Святогор, знамо дело, на то позволения не дал. Сказал, покуда не увидит, что парень Галину уважать и беречь будет, не отдаст.

И вот однажды, поболе месяца назад, Галка воротилась позднее обычного, уж после первых зарниц — заплыла, должно, далеко. А сама счастливая, аж ясным солнцем светится, и думки все, сразу видно, о парнишке. Приметил тогда Святогор, что дочь после того утра порой подкашливать начала, в шаль от озноба кутаться. Стало быть, не отводит больше от нее хвори громовик… Неужто отдала оберег Перунов? И кому, первому встречному? Коли так, не случайно они свиделись, да и не в последний раз: по воле громовержца обереги в руки человеку идут. Жрец сказывал, что владеть тремя оберегами детям Святогора, а четвертый Колояру истинную любовь сыщет, значит, так тому и быть. Привалит тот, кто запал Галинке в сердце, в Терешкино, никуда не денется… Так думал Святогор, пока не услыхал слов дочери.

— А матушка хает его, как только может: и старым, и уродом, и голью перекатной… А он воин, каких не сыскать! Обоерукий! Хоробр, как и ты!

— Не томи уж, дочка, кто таков? — встревожилось сердце родительское: знал он одного хоробра, что как раз на три года младше Настасьи был… а обоеруких их на всю округу двое было, да еще Драган и старшой Бекичев сынок подрастали…

— Колояр, батька! — счастливо выдохнула Галка, лучась счастьем. — Колояр! Я и сама помыслить такого не могла, но сердце в груди так билось, так билось, словно зовет бежать к кому-то… А Гневушка мне обсказала, что я во сне Колояра зову! Что всякий раз с его именем просыпалась, а она меня отваром средь ночи поила, потому и слышала! Что он мне каждую ночь грезится! А я-то и не помню… А сердце, сердце знает… Да и права Гневушка, отчего бы в Колояра не влюбиться? Ведь не сыщешь же среди ратников равного ему, да и среди бояричей!

— Да не части, трещотка, — осадил дочь Святогор. — Ты мне вот что скажи: громовик ты куда дела?

Замолкла Галка, улыбка на девичьем лице увяла, а глаза взглянули растерянно, чуть не испуганно.

— Не знаю я, батька… Я знала, я помнила точно, я думала об этом… Но позабыла. Вот враз позабыла, словно утресь проснулась и вместе со сном позабыла… Я у Гневушки спрашивала, а та лишь плечами пожимает и говорит, мол, потеряла где…

— Ладно уж. Ты с матерью покуда о любви своей разговор не заводи, а ежели она сама чего говорить станет, молча слушай, с почтением, как дочери подобает.

— А ежели она…

— А ежели она заговариваться станет, я сам ей язык укорочу. А ты помалкивай и о любви своей токмо с сестрой говори, никому боле не сказывай.

Хотела было поморщиться Галка, но не стала: знала, что отец этого не любит. И так им с Гневушкой столько воли дает, такой дерзости не потерпит. Ладно уж, сказано помалкивать покамест, значит, помалкивать. Вон, Гневушка все молчком в сторонке за всем наблюдает, потому и битой не бывает. И сейчас в углу притаилась, да так, что никто ее за весь разговор и не заметил.