Перунов Цвет

3.6

В тот же вечер...

— Куды?! Куды тя несет, окаянный! — причитала на всю округу голосистая Варна, видать, хотелось ей, чтоб все Терешкино сей миг прознало, что за дурость удумал непутевый бобыль*. — Оно и понятно, без жинки немудрено последний разум растерять!

— Так ежели б у меня жинка была, шиш бы я на посылках у Медянина мотался! А так мне что сим днем отваливать, что грядущим — все едино, — махнул рукой Колояр, затягивая худой дорожный мешок.

— Вот и я баю, женился б ты, дурень непутевый, по-людски б зажил, а так? Поглядите на него! На ночь глядя с лавки вскочил, несется вдаль одни боги пресветлые ведают за каким таким надом, по Мишкиному наущению! И боярин наш из ума выжил, и все от того же!

— А то как же! Знамо дело, от того, что жинки нет и некому плешь проедать нашему боярину, вот он от спокойного житья думы всякие думает, — привычно бросил шутку Колояр. — Ладноть, Мишка пущай воротит, что хочет, а мне жены не надобно. Столько лет я без этого хомута на шее прожил и еще больше проживу как есть, диким жеребцом. И скакать буду, куда мне вздумается и когда вздумается!

— Ты глянь на него, жеребец! — грозно подбоченилась Варна. — Ниче-ниче, недолго те скакать осталося! Отвалишь ты в Глотовку, а я тут у тебя похозяйничаю, порог хибары твоей заговорю, чтоб следующим разом ты не один его сапогами отбивал, а чтоб с суженой. Я в этом деле разумею, полдюжине дочек и десятку внучек женихов приманила!

— А сыновья раньше сбежать успели.

— Ты мне зубы-то не скаль, и тебя пристрою, меня бабка твоя — волхвица — выучила верно. Стоко добра она мне при жизни сделала, и что же я, так и буду глядеть, как ее единственный внучек до седых волос неприкаянный мыкается и некому его обогреть, приласкать, накормить сытно!

— А мне, баб Варна, твоя стряпня всего милей, — рассмеялся, да и был таков, только дверь ему вослед скрипнула сиротливо.

— Вот же ж непутевый, — вздохнула Варна, выглядывая в маленькое покосившееся оконце, чтоб хоть глазами Колояра оголтелого проводить. — В Глотовку надобно, в Глотовку надобно… и добро, ежели б к любушке так поспешал, а так — письмецо воеводе от нашего боярина снесть, тьфу!.. А ежели подумать, отчего у Колояра с бабами не ладится, косяками же по Терешкину ходют? Оттого, что внук волхвицы, под рукой Перуновой всю жизнь ходит, отмечен громовержцем и бабкиной волшбой. Ему не девку-соплюху и не бабу-дуреху надобно, а ворожею, чтоб колдовство в крови и на устах. Эх, хоть бы Воевода Небесный над дитем неразумным сжалился да и свел с заплутавшей жрицей, чтоб парой ему стала…

Колояр ее речей, знамо дело, не слушал и не слышал. Сам не знал, отчего так в Глотовку несет, отчего в ногах суета, а в голове — радость заполошная. Так торопился, что и требу* Перуну в спешке положил: в корнях придорожного юного дубка устроил горшочек с хлебным вином, а рядом — три ломтя мяса вепря и горсть пшеницы, — поклонился наспех, да и рванул наново в седло, толкнул коня в бока и полетел прочь от родного Терешкино. Задним умом, конечно, понимал, что надо бы хоть словечко благодарности покровителю шепнуть… но отчего-то казалось, что не обозлился на его торопливость Перун, напротив, смотрит ему вслед, улыбается да вороного подгоняет, чтоб быстрее нес седока навстречу той судьбе, что уготовил для него громовержец…

Так торопился Колояр, что едва не затоптал разгоряченным конем пешего путника, что надеялся успеть в Терешкино до темени и попроситься на ночлег в подклет к какой доброй душе. И мудрено было сего путника не заметить, ведь был это не кто иной, как парнишка-скоморох Родимка, и распевал он по обыкновению шутейные песенки, чтоб скука в дороге не донимала.

— Тьфу, бесяка окаянный! Черт оголтелый! Перуново семя! — плюнул в спину Колояру мальчишка да и забыл сей же миг, поворотился и пошел своей дорогой, все так же напевая…

Девкин лик в воде прозрачной

Наш боярич увидал,

«Кто ты?» — наспех проморгавшись,

Упырихе прошептал.

А в ответ она молчала,

Токмо взглядом прокляла,

Приворот и хворь дурную

На красавца навела!

Вот уж по Терешкино идет, по сторонам глазами зыркает, благодетеля щедрого выискивает, а песенку свою не бросает. Видит, что народ из-за плетней выглядывать начал, из домков выходить, вокруг него толпиться и промеж собой перешептываться. А чего скомороху ещё надобно? Чтоб слушали, хвалили да кормили. Оттого ещё громче, ещё задорнее заголосил Родимка, да не просто о делах и слухах соседней Глотовке, а как у скоморошьего бродячьего племени водится, от себя для красного словца добавил, чтоб народ не заскучал:

И боярича русалка

Нежно за руку взяла,

Одурманив его взглядом

Чуть на дно не увела!

— Ты ля! И тама, в Глотовке, тож русалка!

— Да брешет паяц, ты ему еще налей, он и не такое голосить станет!

— А Малашку что, тоже его брехня утопила?! Завелась, завелась в краях наших упыриха! Воду мутит, девок с парнями губит!

— Изловить, изловить нечисть поганую надобно!

— К боярину надобно, пущай он решает!

Так, люд Терешкинский шумною рекой потек к дому Медянина, и Родимка с ними, в мыслях удачу свою нахваливая: не всякий день везет и народ так взбаламутить, и харчами с боярского стола пузо набить!

Бобыль — неженатый мужчина “в возрасте” (Колояру в данный момент около 37 лет)

*Одним из видов подношения (требы) языческому божеству была еда. Дуб считался главным деревом, символизирующим Перуна, подносили громовержцу железо (подковы, оружие), мясо (баранина, говядина, дичь, сало, курица — отдельно стоит упомянуть о петухе как о частой кровавой жертве), яйца, кашу, зерно, орехи и мед и другую еду, а также спиртные напитки.