Перунов Цвет

4.2

Помирившись с Ярополком, Драган собрался было следующим же утром, на первой зорьке, в Терешкино отваливать, нехитрым способом от боярича отделавшись и не приведя его вслед за собой к Галчонку. Но Ярополк как чуял хитрость друга и поздним вечером, устроившись с отцом и Драганом опричь малого бочонка с бражкой, стал зазывать золотого на ловы. Мол, давненько не выезжали, следов не разбирали, зверя не били, а так и сноровку потерять недолго! Боярин Игорь сына поддержал довольным хмыком и рассказом, как сам он в молодецкие-то годы только и знал, что скакал, то по лесам верхами, то по бабам без разбору, но то до женитьбы. Делать нечего, пришлось Драгану согласиться.

Ловы выдались на славу, и кони, и парни порезвились вволю. Разве что не видать вихрастого Родимки, не слыхать скоморошьей песни. Но печалиться по нем никто не стал. Ярополк уж подумывал остаться с дружками на заимке, погулять вечерок, бочонки меда проверить, что были припрятаны там же, в Ярополковом схроне, который они с Драганом в тихую от боярина и устроили, и потом у нестрогой Велеоки дрова кололи, крышу латали, ворота выправляли, а платой медовуху и настоечку брали, опять же, тайно. Что ж поделать, не жаловал воевода Бекичев пьянства, особливо у собственных деток, а по чарочке пропустить ой как охота. А уж если добром не разрешают…

Но не случилось в тот день бояричу отцовский запрет нарушить и до чертиков рогатых напиться. Он с Лешаком как раз последний бочонок поднимал, как вдруг в наплывающей мгле вспыхнули два ярких желтых глаза.

— Щур меня! - гневно выплюнул Лешка. — Боярич, животина твоя приползла! Это ж надо было эдакую тварь к себе прилучить. Добро бы хоть пса держал али сокола, на ловах бы сгодился. А эта скотина — злющая, страшная, да еще и бестолковая!

— Не слушай его, Марьюшка, это Шершень про себя, — Ярополк поймал на руки верную подружку, прижал к груди и ласково пригладил недовольно вздыбленную шерсть. — Соскучилась, хорошая моя?

Марья потянулась довольно, муркнула одобрительно, когда хозяин за ушком почесал, но долго нежиться не стала. Напоследок фыркнув на сморщенного Лешака, она соскользнула на землю и, призывно помахивая хвостом, потрусила к коновязи, где уже нетерпеливо бил копытом в предвкушении новой скачки жеребец боярича.

— Зовет, — улыбнулся, любуясь ей, Ярополк. — Шершень, если меня кто хватится, скажи, мол, в кустах боярич, живот прихватило.

— Да кому ты сдался, ежели медовуха есть, разве что Дражке, — бросил ему в спину Лешак, но тот его уже не слушал.

Ярополк, не раздумывая, повернул к Глотовке. Куда ж еще его могла звать Марьюшка? Должно быть, у отца дело до него…

Не ошибся боярич. Почти до самого воеводского двора кошечка лежала смирно, на его плечах воротником растянувшись. Но стоило Ярополку направить коня к воротам, как Марьюшка встрепенулась, вниз соскочила и пристально так на хозяина глянула, мол, чего расселся-то, приехали, дальше ножками пойдем, слезай! Он и спешился, тихонечко жеребца в поводу повел за ней, подивившись, к чему ему вкруг собственного двора по задворкам красться?..

Что да к чему уразумел, услыхав голоса точнехонько за глухим забором.

— Что, и в дом не пойдешь? Окстись, Колояр, ты ж всю ночь и весь день из седла не вылазил! Давай я велю баньку затопить, може и пацанята наши к тому времени привалят, с нами попарятся. Там и расскажешь, чего тебя принесло.

— Вот пацанят нам как раз и не надобно, — расслышал боярич хрипловатый голос Дражкиного дядьки. — А в дому у тебя ушей, как сук борзых на псарне Медянина. Здесь будем дело решать.

— Что ж за дело такое, которое токмо за конюшней и решить можно? — усмехнулся боярин. — Чего там опять у Мишки на уме?

— Ты зубы-то не скаль, воевода, твой щеня, старшенький, у боярина на уме.

— Говори, — мигом отбросил все веселье Игорь. — Не хоронись, на ловах Ярополк, как с утра отвалили, так и не воротались.

Тут жеребчик всхрапнул прямо над ухом боярича. Вздрогнул Ярополк, обмер… но нет, свезло сей раз: у конюшни разговор велся, даже Колояр, хоть и услыхал, не насторожился.

— Дело нехитрое: Мишка твоего старшого в мужья своей Галине прочит. Вот и письмецо тебе отписал, опосля на свету прочтешь.

— Так ты ему рассказал, как я тебя, почитай, семнадцать годков назад, дрыном по спине приложил, когда ты темной ночкой в окно Святогорова дома сигал?

— А то как же, давненько уж. Мишка до сих пор нарадоваться моей дюжей спине не может. Зашиб бы ты меня, за вора приняв, уронил бы я дитя, и что? Ладно бы с сыночком Святогора из дому выползал, чего мертвому младенцу станется? А то ж я уже с Галинкой воротался. Ну и тебе спасибо, крик не поднял сразу, да и опосля не выдал.

— Колояр, — голос Игоря вдруг дрогнул, да так, что Ярополку поблазнилось, слезу пустил отец. — Сердце у тебя не свербит, друже? Столько лет тайну в себе носить, да какую: не курицу ж украл, ребёнка… А може, сдюжила бы Наталья, ежели б Галинка с ней осталась, живехонькая? Може, зажили б они с Мишкой по-людски, с ребеночком-то?

— Я тебе так скажу, Игорь, — глухо отвечал Колояр, да так тихо, что Ярополк ухом к забору припал, чтоб хоть чего расслышать. — Про Настасью и так тогда чего только ни брехали. И что ведьма она, и что беду на своего мужа да на друзей его накликала, оттого и полегли они все до единого, и что скотина у них на дворе от ее волшбы дохнет. Ежели б еще и о ребенке мертвом прознали, дом бы подпалили… Да и сама Настасья зачахла бы. Она и так ночами рыдала, все тайком от мужа молитвы шептала, пыталась у своего Бога совета выспросить, за что Святогор с ней холоден, как с чужой, где нагрешила и как искупить. Она ж от счастья плакала, когда Варна-повитуха ей сказала, что она тяжелая. Днями живот растущий голубила и за дитя свое, еще не рожденное, молилась. Не вынесла б она, знаю, что не вынесла б… А Наташка двойню принесла, пару девок слабеньких, болезных. Я одну забрал, а ей вторую оставил и мертвого Настасьиного сына. Варна, когда Галку мне отдавала, баяла, что зря я это затеял, седмицы девочки не протянут. Та, что при мамке родной осталась, дня не прожила, а Наташка все это время в бреду металась. Раз-другой в себя приходила, но о детях так и не справилась, токмо просила Варну священника позвать - в навь собралась. Двумя часами дольше дочки мучилась и отошла, не узнав даже, кого родила. А Настасья хоть в огневице* горела, Галину из рук не выпускала, ворковала над ней, к сердцу прижимала. Значит, была в ней вера, искренняя, чтобы ее Бог услышал и помог; была в ней сила, недюжая, чтоб поделиться с девочкой; была в ней любовь, горячая, чтоб у смерти свое дитя отобрать. Она Галке жизнь дала, не Наташка. Нет, боярин, не свербит у меня сердце, ни минуты не жалею, а ежели тебе тяжело правду в себе носить, так поди попу поклонись, исповедуйся. У вас, нововерцев, кажись, так принято.