Первая. Конец партии

Глава 4

Адмирал Вильгельм Франц Канарис был главой абвера – германской военной разведки. Об этом пишут все газеты, которые мы со Степановым успели купить, возвращаясь с церемонии оглашения завещания Николая Михайловича.

Тело адмирала Канариса обнаружили в Фюрербау вскоре после подписания Мюнхенского соглашения – так скромно называют тут Мюнхенский сговор. Газеты осторожно сообщают о некоем происшествии, из-за которого делегации иностранных государств пришлось эвакуировать. Вроде бы в одном из помещений произошло задымление. Подписанию соглашения это не помешало – как вышли, так и зашли – но после всей суматохи вполне себе живой адмирал Канарис был обнаружен мертвым с пулей в затылке.

Все ясно. Пока я развлекала фюрера и делегатов дымовой шашкой, какая-то сволочь застрелила Канариса. Подозреваю, что это сделал кто-то из товарищей антифашистов – остальные не могли знать о случившейся оказии.

Вот и кому он мог помешать?

Я вспоминаю, что в нашем мире адмирала Канариса казнили свои же – уже под конец войны, буквально за пару месяцев до того, как войска Красной Армии вошли в Берлин. «Маленький адмирал», так его звали, интриговал, сотрудничая с иностранной разведкой, проваливал секретные операции – поди разбери, случайно или намеренно – и даже участвовал в заговорах против Гитлера!

А вот в тысяча девятьсот тридцать девятом году Канарис еще был любимчиком. По крайней мере, у самого фюрера.

Ну как, «любимчиком» – очевидно, что глава абвера не может нравиться всем. И это только свои, то есть «дорогие коллеги», а что говорить о чужих. У меня тут Степанов на должности заместителя министра постоянно кому-то мешает, а там целый глава разведки!

– Ну, Оленька, тут еще нужно смотреть на функционал, – смеется светлость, когда я это озвучиваю. – Когда ты отвечаешь за пропуска в Зимний – это одно, и совсем другое – когда сидишь и перекладываешь документы в архиве.

– Как будет прекрасно, если вы перейдете в архив! На вас, наверно, совсем перестанут покушаться, начнется спокойная жизнь…

– Забавно слышать это именно от вас, Оленька!

Я отворачиваюсь с деланым возмущением. Но надолго этого, конечно же, не хватает.

– Ах, как опрометчиво! – шепчет светлость, оказываясь за моей спиной. – Как вы думаете, господа уже решили, что мы достойны их внимания?

Он говорит очень тихо, так, чтобы было слышно только мне – подозревает, что после вчерашнего визита полицаев нам установили прослушку. И я с ним согласна!

Ночью все было спокойно, утром мы уехали слушать завещание Николая Михайловича, а сейчас вернулись и узнали, что в наш номер зачем-то заходили электрики. Вот что им понадобилось? Все же работало.

Сейчас тоже работает, но вокруг нас прибавилось подозрительных проводов. И я отвечаю на шепот светлости серьезно и в полный голос:

– Михаил Александрович, а знаете что? Мне страшно хочется послушать какую-нибудь пластинку.

Проигрыватель – если я правильно его называю – у нас тут же, на столике в спальне. Светлость берет первую попавшуюся пластику, ставит, и я улыбаюсь, услышав оперу «Князь Игорь» Бородина.

Вернувшись ко мне, Степанов вполголоса продолжает расспросы. Что-то мы успели обсудить, пока шли, но не все. Конкретно сейчас Степанова интересуют подробности моих редких встреч с антифашистами – светлость пытается выяснить, упоминали ли те адмирала Канариса.

Я старательно вспоминаю подробности, но сосредоточиться на деле не так-то просто. Чуть слышный шепот на ухо вызывает дрожь, но причина не только в прослушке.

Просто эти дни у нас совсем не было времени друг на друга, а тут еще ладони светлости у меня на плечах, и платье отчего-то расстегнуто. Вот кто из нас его расстегнул? Я или он?

Очень скоро получается так, что я сижу на постели, светлость обнимает меня сзади и шепчет, что, если антифашисты пожелают установить со мной контакт, надо держаться так, словно я не понимаю, о чем вообще речь.

Прохладные губы прижимаются к моему плечу, пальцы находят грудь, ласкают по кругу. Вторая ладонь скользит по моему обнаженному животу… и останавливается, аккуратно избегая чувствительных мест. Возвращается, не давая желанных прикосновений, и все начинается заново.

Подобное безобразие у Степанова, очевидно, в связи с инструктажем. А мне уже не хочется ничего слушать: ни оперу, ни инструкции! Но повернуться светлость не позволяет, и на все мои попытки только сильнее прижимает к себе. Так, что можно понять, что он тоже увлекся процессом.

– Ах, Михаил Александрович, вы, кажется, как-то совсем неприлично одеты! – выдыхаю я, уже не заботясь о прослушке. – Это, знаете… возмутительно!

– Сейчас, Оленька, тише, – шепчет светлость и ненадолго отстраняется, раздеваясь. – Это еще не все. Если они…

Директивы ясны: если нас вдруг решат шантажировать, на провокации не вестись. Светлость уверен, что такую вероятность нельзя исключать полностью. Как и то, что меня могут захотеть устранить.

Впрочем, в какой-то момент мне становится сложно сосредоточиться именно на словах – а не на том, где его руки и губы, и как это замечательно даже под «Князя Игоря».

И светлость уже сам путает слова, а потом и вовсе замолкает, сворачивая обсуждение и переходя к главному.