Первая. На задворках Империи

Глава 4

Я, конечно же, уже не могу бить Реметова при представителе местной сыскной полиции. Подозреваю, что батя Славика думает то же самое и про меня. Мы молча заключаем временное перемирие, и Марфуша тянется открыть дверь.

Порог переступает высокий, рослый полицейский в форме и с гусарскими усами. Жаль, Ольга плохо знала структуру местных правоохранительных органов, считала, что полиция, она полиция и есть. Придется самой постепенно разбираться.

Кстати, милиция в нашем мире появилась уже при советской власти, а тут этого нет. Как была полиция, так и осталась.

– Ольга Николаевна, вас требуют в отделение! – басит дюжий мужик. – На вас жалоба-с! Дело неотлагательное!

Ого! Очень любопытно, из-за чего! Боровицкий наябедничал, или что-то другое? Просто у меня по-прежнему куча провалов в памяти, мало ли, что старая Ольга успела за эти три дня.

– А что случилось? – откашливается Реметов.

– Не велено говорить, – качает головой страж правопорядка.

Нормальный вроде мужик. Не злобный. На службе, опять же, по ночам, вот, ездит.

И мне очень интересно, какая в этом надобность. И почему допрос не может подождать до утра?

– Десять минут, я переоденусь в уличное и возьму документы, – твердо говорю я, игнорируя недовольное лицо Реметова. – Ожидайте тут. Марфуша, идем.

И, не давая никому возможности возразить, резко поворачиваюсь и, схватив Марфушу за локоть, волоку ее… куда-то. Где там спальня Ольги? К счастью, кормилица приходит в себя, всплескивает руками и со словами «ой, а что ты на мужскую половину собралась?!» ведет в мою комнату.

Мда. Условия у Ольги были спартанские. Узкая кровать, стол, лампа, шкаф с одеждой и никаких больше излишеств. Ни украшений, ни миленьких безделушек. Как келья, только еще и книг нет.

Открываю шкаф, мрачно обозреваю, что там висит. Все длинное, сложное, неудобное. Марфуша оттесняет меня плечом, выбирает простое дорожное платье, длинное, плотное и в синих тонах. Подойдет. Голову бы еще помыть, но я пока плохо понимаю, как тут с этим. Тут не средние века, а вполне себе двадцатый век. Вот у Ольги электричество в комнате, лампочка – кого, интересно, если не Ильича – и небольшая изящная люстра.

В памяти всплывает, что водопровод тоже есть, а ванная одна на этаже. Но идти туда некогда, я обещала полицейскому уложиться в десять минут.

Надеваю платье, заплетаю волосы в косу, выбираю обувь взамен моих похожих на солдатские сапог. Туфли на небольшом каблучке – на один день подойдет. Потом что-нибудь придумаем. Они, конечно, красивые, но что, если опять придется лезть в драку? Нефункционально.

Наконец мы с Марфой спускаемся к стражу правопорядка. Параллельно выясняется, что ему нужно захватить с собой еще и Славика. Якобы как свидетеля.

– Граф Реметов, какой адвокат, это неофициально, – крутит усы полицейский. – Просто беседа. Но если, конечно, вы настаиваете на адвокате для его сиятельства наследника Вячеслава Реметова...

Кажется, полицейскому дано строгое указание наставать на своем, но не хамить. Я дожидаюсь паузы и говорю, что адвоката не надо, потому что я сама, лично присмотрю за Славиком на правах старшей сестры.

А потом деликатно пинаю брательника в голень, показывая жестами, что это явно Боровицкий. Не постеснялся нажаловаться, надо же!

Аристократы разбираются со своими делами сами. Вот и Славик отвергает помощь отца и отправляется в отделение полиции вместе со мной под удивленным взглядом старшего Реметова. Тот слишком привык, что Славик шпыняет слабых, а с сильными ведет себя как слизняк.

Прогноз оправдывается: в полицейском участке меня ожидают все фигуранты «встречи у фонтана». Двое еще и в гипсе: у одного рука загипсована, у другого нога до колена. Припоминаю, что тот действительно убегал, прихрамывая. Перелом мизинца?

Начальник участка, массивный как медведь и бородатый как боярин при Иване Грозном, ходит невыспавшийся и мрачный.

Выясняется, что старый граф Боровицкий едва ли не выдернул его из постели, заставив разбираться с нападением кровожадной Ольги на его сынульку. И вот сейчас четыре утра, скоро начнет светать, а начальник полиции еще не ложился. Сначала брал объяснения у пострадавших, а теперь отпросит меня и решит, заводить дело или нет.

Оставив вопрос «не много ли чести какому-то графу», я делаю круглые глаза:

– Что, правда? И что они сказали? «Мы вчетвером зажали в темной подворотне девчонку, а она нас отмудохала»? Может, завтра меня еще и в изнасиловании обвинят?

На самом деле, выглядит это странно. Не отпускает ощущение, что дело не только в Боровицком. Можно и подождать до завтра, его же никто не убил. Сидит, ухмыляется, даже не в гипсе.

– Тогда как вы объясните два перелома? – улыбается в бороду начальник полиции.

Упс. Переломы. Да что ж они хилые-то такие! Подумаешь, мордой об мрамор! Как бы выкрутиться?

Я никогда не бегала от ответственности. Только не нравится мне лицо Боровицкого. Вот это проскальзывающее торжество на его бледной физиономии. Ему как будто выгодно, чтобы этот эпизод перевели в уголовно-правовую плоскость. Почему?

Слишком много странного. Слишком много. Мне даже некогда сделать передышку и обдумать, не связан ли наглый граф Боровицкий с огненным даром со внезапно сгоревшей церковью. Так, случайно.