Первая, но не единственная

Первая, но не единственная

***
«Как начать? Что написать? Это как проблема с первой строчкой письма родным. Вот все говорят, что мировая проблема -это проблема отцов и детей, что во все времена, во всех экономических и политических ситуациях, во всех религиях мира существует недопонимание между этими самыми близкими людьми. Но я считаю, что главная проблема всех народов- это начать. Просто взять и сделать; так с рассказом, так и с работой, так и с подъемом в шесть утра вместо одиннадцати.»
Уйти, просто уйти, оставив разбросанные вещи, несобранные второпях, бумаги на столе, дымящийся бычок в пепельнице, недопитый виски на дне бутылки. Вид ужасный: либо ограбление, либо что-то искали. А нет- так каждый день здесь. Полумрак, спертый запах, куча вещей на «стуле-вешалке», носки, ботинки, «просящие кушать», стол, шкаф без дверцы, кровать с матрасом, больше похожем на сбитый после стирки пух в куртке, в основании у молнии.
Он быстро писал письмо, или скорее прощальную записку ей и ему- его сыну. Небольшая спортивная сумка вмещала в себя два свитера, футболку, рабочие штаны цвета хаки, щетку и зубную пасту, которой он редко пользовался.
«Осталось дело за малым-решиться. Бросить всё и уйти. Всё? А что всё?»
Он на долю секунды задумался, отпил воды, которая сильно отдавала хлоркой, из заляпанного стакана, скривил лицо, как будто ему предложили работу в баре по соседству мыть пол в мужском, встал и, пошатываясь, подошел к окну. Прекрасный вид: голая серая стена, с облупившейся от времени краской, дома по-соседству, моргающий уличный фонарь сбоку дома и шум ночного города.

***
Мне было лет пять-шесть. Зима. А знаешь какие прекрасные зимы в наших краях? О-о- они само совершенство! Таких зим ты не встретишь ни в Канаде, ни в Сибири. Всё, что могу о них сказать- они мне нравятся. А что еще мог сказать мальчик пяти лет, подставляя язык падающим снежинкам?
Одеваться на улицу было неким обрядом, позже, повзрослев( точно не знаю как пишется это слово, но произносится определенно так), я думал это семейная традиция одевать детей на прогулку; мне казалось, что это почти тоже самое, что класть подарки под ёлку на Новый год, или задувать свечи беззубым ртом будь тебе пять или как деду- восемьдесят четыре. Кстати, у него и тогда была тяга к сладкому и алкоголю. Но не будем об этом.
Помню всегда убегал от мамы и не давался одеть себя. Что за бред? Гулять любил, а одеваться- позвольте! Бывало, поверх женских красных колгот, она засовывала меня в старые отцовские кальсоны,( модное слово такое, они- те же подштанники),с вытянутыми коленками и дыркой на поясе, через которую виднелась резинка. Так я любил стоять перед зеркалом в родительской комнате и кривляться, убежав от мамы, и представляя себя дедом, который как только наступала зима начинал пить, да что там пить- он бухал. Последний раз( он же и единственный) он подарил мне брелок-открывашку и, пахнув перегаром добавил что-то типа «пригодится» и еще несколько невнятных звуков. Потом мама приходила и продолжался ритуал.
Почему, когда ты маленький тебя одевают в то, что тебе не нравится, кормят полезным, но черт возьми невкусным, говорят делать то и не делать этого? Почему, став взрослым, мы теряем эту инструкцию к жизни? Эту стороннюю подсказку. Я бы с удовольствием снова делал то, что говорят родители, так как это всегда оказывалось тем, что надо делать. А сейчас, глядя на экран телевизора, листая модные глянцевые журналы; эти глупые телепередачи, где толстые женщины говорят о правильном питании, стервы-одиночки о воспитании детей и взаимоотношениях с мужчинами, люди с очками-биноклями о полезных свойствах черники для зрения, почему-то задумываешься выкинуть этот ящик в окно на голову тупого потребителя всего этого «правильного» дерьма.
Закутанный с ног до головы и чмокнутый мамой в лоб, я выходил на улицу.- Не беги по лестницы сынок!  Я итак не особо бегал, а тут еще и эти многослойные одежды, шапка, которая так и норовилась  задушить меня веревочками с круглыми пуговками на кончиках, вечно переворачивающаяся резинка на спине, державшая рукавицы; зимние сапоги, (не помню кто мне их отдал доносить? А на постсоветском пространстве это было актуально как сейчас говорить «ок» вместо ладно), шарф, словно анаконда обвивавший мою шею, причем поверх (а не внутри) старой дубленки, цветом как последние зубы у деда, которые он называл молочными, и материала шерсти бездомного пса Рэкса, который пропал после атаки школьников толи палками, толи камнями. Они и потом говорили, что дубленка моя- это Рэкс. Мол они отдали его тёте Лиде и она сшила мне эту дубленку. Дебилы! Я не верил, но плакал постоянно от этих слов. Не то чтобы я сильно любил животных, просто не люблю когда сильные мира сего издеваются над слабыми и беззащитными( и тут тоже речь не про Рэкса). Вот бы отец был с нами…

***
-«До конца урока пятнадцать минут», Я отрываюсь от своего двойного листочка с корявым почерком и несколькими перечеркнутыми предложениями, - «Заканчиваем сочинения и кладем листы на край стола» - Алиса Валентиновна оглядела весь класс из под спущенных на нос очков и продолжила заполнять журнал.
-Быстрее б звонок, не могу уже; хочу курить. Шепотом с задней парты произносит Лёха Змей, он же Змеевицкий Алексей Николаевич, мой одноклассник и кореш по двору.
-Ага, соглашаюсь я и стучу пальцами по нагрудному карману рубашки с пачкой сигарет.
Никогда не любил писать сочинения; нет я умел, но не хотел раскрывать свой талант перед всем классом, а особенно перед друзьями-товарищами, с которыми пил вино по вечерам и курил отцовские сигареты. Только не это! 
Последние пять минут урока как всегда самые долгие, а в голове уже вечерние планы. Хоть на улице и зима, но устоявшаяся традиция вечерних посиделок с разговорами под бутылочку-другую вина и нетрезвых выходок после, неизменно грела душу и приближала эту заветную минуту. На лице Лёхи я читал тоже самое, ну ещё и тупость.
Вообще в классе не было особых выскочек, но наша репутация хулиганов, вечно опаздывающих и прогуливающих, ставила нас на ступень выше этих батанов и тихонь. Да и учителя не особо за нами следили: мы были выпускным классом- кто в училище как Серёга Панкратов, кто в армию как я; а тратить время и больше всего свои нервы ни Алиса Валентиновна, ни кто другой не хотели. Поэтому на типичную отмазку за опоздание типа бабушку через дорогу переводил они не  обращали внимания, молча указывая на свободное место, с выражением лица, мол хорошо, что вообще пришли, хоть нам до вас никакого дела нет.
Ну да ладно балбесов- будущих разгильдяев училища. Она- вот кто был лучше всех нас: прыщавых худых пацанов, строивших из себя крутых и девочек, чьи кофточки только начали слегка топыриться от появившихся сисек-бугорков. Она- Настя! 
Наверно каждый парень (да что там наверно- каждый парень!) нашего да и не только класса, представлял её рядом с собой. Я не был исключением. Она была идеалом женской красоты: осанка, ножки, волосы. А этот взгляд, который не раз вгонял меня в ступор. Да что говорить- я ради нее был готов на всё! Но, как подобается королевам, она не обращала ни на кого внимания, не считая тех взглядов, что вводили всех в замешательство и легкой формы контузию, вызывающей у нее лишь легкую улыбку.
Вот и сейчас она, покусывая свои пухлые губки, осматривает весь класс, словно египетская царица своих рабов, поправляет волосы легким движением руки и поворачивается ко мне. Я от волнения поперхнулся и глупо заулыбался, тем самым привлекая внимание класса. Настя…Настя…