Первая одиссея или Предчувствие Трои

ПЕСНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. СТРАСТИ ИКАРИЯ

Не находил с утра Икарий места, о Пенелопе непрестанно размышляя и всячески ища с ней встречи. Она пришла сама, словно почувствовав, как тяжело отцу, и стала тело натирать его маслами, ни говоря ни слова. Старик, кряхтя, изрёк со вздохом:

- Ну что, последний раз отца решила ублажить?

- С чего ты взял?

- А разве ничего тебе жених твой не сказал?

- Он говорил о многом.

- А он не говорил, что собирается тебя твой суженый в далёкую Итаку увезти.

- Пока пожитки складывать распоряженья не давал, - уклончиво сказала Пенелопа.

- Ах, прохвост! Прекрасно знает, что получит он отказ!

- Отец, обязана я мужу подчиняться.

- Как?! - привстал Икарий с ложа. - Неужто согласишься Спарту поменять на захолустье, окружённое водой солёной? Одни там скалы голые и жалко блеющие овцы. С тоски там можно умереть. Не будет ни подруг и ни сестёр, лишь с овцами придется там общаться.

- Ты сам меня учил, что я должна хранить очаг семейный, а не весельем забавляться.

- Все так, но Одиссей того не заслужил.

- И почему?

- Меня он нагло обманул. Он скрыл, что собирается тебя в свою Итаку увезти, и после свадьбы лишь открылся. А я уверен был, что он останется в Амиклах, как в Спарте Менелай.

Втирая в кожу старика масла благоухающие, неспешно отвечала дочь отцу:

- Елену Менелаю некуда везти, он дядей изгнан из Микен. Совсем другое дело Одиссей. Он сын единственный Лаэрта, который с нетерпеньем в родных пенатах сына ждет сына и невесту, чтоб славный род они продолжили, чтоб связь времён не прервалось и поколений. Так издревле у наших предков завелось, и освящён обычай сей богами. Поэтому обмана нет тут никакого. Закон древнейший всем гласит так поступать. Мой муж лишь следует ему… .

- Ты знала всё, - прервал Икарий дочь, - и с Одиссеем в заговор вступила, и предала отца родного!

Ни слова не сказала Пенелопа. Хоть налились слезами очи, она усердно продолжала отца маслами умащать. А тот всё больше распалялся:

- Вот благодарность дочери за воспитанье и рожденье, за ласку и любовь отцову! С любым прохвостом отца родного готова обмануть и бросить. Так знай, я этого не допущу! Пусть катится твой Одиссей куда захочет: в Аид или Тартар - мне всё едино. А дочери своей я запрещаю очаг родимый покидать!

Услышал крик Икария сам Тиндарей и к брату поспешил:

- Случилось что с тобой? Недуг или болезнь какая?

- Случилось, но намного хуже, - ответствовал Икарий, - меня бросает дочь родная.

- С кем?

- С Одиссеем.

- С мужем? - был удивлён царь Спарты несказанно. - Неужто не желаешь ты ей счастья? Неужто век свой коротать ей с дряхлым стариком?

- Не будет счастлива она с прохвостом Одиссеем.

- И почему?

- Обманщик он и плут. Хлебнёт с ним горя моя дочь.

- Как? - удивился Тиндарей. - А я слыхал и вижу сам, что Одиссей достойнейший жених: отважен, мудр и справедлив. Я сам дивлюсь его речам разумным.

- Болтать горазд, - съязвил Ираклий, - и кому хочешь голову вскружит красивыми словами.

- Нет, не расходятся слова его с делами. Благодаря его советам и поступкам создали мы союз могучий, - напомнил Спарты царь и речь хвалебную продолжил:

- И родом знатен Одиссей. Отец его Лаэрт с Ясоном добывал руно златое и против вепря калидонского отважно вышел на охоту с героями Эллады, добыв себе и славу и почёт. Не менее достоин Одиссей отца и подвиги великие свершит. Нисколько в этом я не сомневаюсь.

- Зато меня сомненье гложет, - Икарий недовольно пробурчал, - и даже в беге он сумел устроить так, чтобы Аякс несчастный поскользнулся. Лаэрта сын лишь может быстро бегать, чтобы поспешно от опасностей скрываться, и я подозреваю, что это он бег выбрать дочь мою уговорил.

- Неправда! - вырвалось у Пенелопы.

- Что, не уговаривал? - спросил её Икарий быстро.

- Просил меня, не скрою, - призналась та.

- Вот видишь! - воскликнул торжествующе Икарий.

- Но только не просил он бег.

- А что?

- Стрельбу из лука.

- Как? Почему стрельбу? - тут поразился Тиндарей.

- Ифит ему волшебный лук вручил, изделие Гефеста, - сказала Пенелопа, - он точно в цель без промаха стреляет.

И озадачил сей ответ царей обоих.

- Так почему не выбрала ты лук? - спросил царь Спарты.

- Сама не знаю.

- Так, может, он тебе не люб? - с надеждою спросил Икарий.

- Мне муж мой люб и дорог, - сказала тихо Пенелопа, - но и с отцом жаль расставаться.

- Тут надобно смириться, - развёл руками Тиндарей, - богов на то есть воля.

- Но почему богов? - с недоумением спросил Икарий, и Тиндарей стал терпеливо пояснять:

- Не мог без помощи богов Лаэрта сын Аякса обогнать. Угодно им, бессмертным, соединять влюблённых. Амур стрелой златой пронзил сердца обоих, и запылали неугасимой страстью они друг к другу.

- Разве? - с притворным удивлением спросил Икарий.

- Мой брат, неужто ты не видишь, как страстно любит Пенелопа Одиссея?

- Да, она увлечена, но Одиссеем движет не любовь.

- А что? - спросил у брата Тиндарей. - Нет в женитьбе его ни корысти, ни жажды власти. Сам видишь, не стремится он остаться в Спарте, а лишь родной Итакой грезит. Кому мила отчизна, тот будет и супругом нежным.

- И все ж, не верю я ему, - Икарий проворчал.

Нежданно в зал Одиссей вбежал и, услыхав последние слова Икария, пытливо вопросил:

- Кому? Не мне ли?

- Неважно, - смешавшись несколько, Икарий отвечал. - А ты откуда взялся? Тебе никто не звал.

- Я сам пришёл, чтоб свою волю Пенелопе огласить.

- Что? При всех решил над стариком поиздеваться? - зло прошипел Икарий. - Почуял свою силу. Эх, был бы я моложе, запел бы у меня ты по-другому.

Что ж, наслаждайся, но пусть всё видят боги и воздадут всем по заслугам.

Слегка опешил Одиссей от сей тирады мрачной, но посмотрел на Пенелопу, страдавшую ужасно, и возвестил:

- Отъезд решил я отложить, чтоб дочь могла отца утешить и с ним в беседах время проводить.