Первая одиссея или Предчувствие Трои

ПЕСНЬ ВОСЕМНАДЦАТАЯ. «СУМАСШЕДШИЙ» ОДИССЕЙ

С тех пор немало лун минуло. Родила Пенелопа Одиссею Телемаха, и отец счастливый, любуясь сыном и обняв прекрасную супругу, благодарил богов и радовался мыслью: «Вот счастье наивысшее для смертного любого».

Блаженствовал, однако, он недолго, придя домой с плохою вестью. Он выглядел мрачнее тучи, и Пенелопа, взгляд от сына оторвав, встревоженно спросила:

- Любимый, что случилось?

Склонился Одиссей над колыбелью:

- Младенец не успеет и родиться, а мойры уж в судьбу его вплетают лишения, страдания, невзгоды и испытания лихие.

- Какие испытания? Яснее говори.

- Война грядёт с могучей Троей.

От ужаса застыла Пенелопа, но быстро взяла себя в руки:

- И кто зачинщик?

- Менелай с Агамемноном.

- А в чём причина?

- Парис увёз Елену в Трою.

- Как он сумел?

В ответ лукаво хмыкнул Одиссей, кудрявой головой качая:

- Была тому Елена только рада.

- С чего ты взял?

- Не взял, а Диомед мне сообщил. Он видел, как она троянца в Спарте навещала.

- И нечего мне не сказал!

- Зачем? Неужто б Менелаю донесла?

- Конечно, нет.

- Вот видишь, и ничего бы это не меняло.

- Зачем тогда мы говорили, что тайн не будет между нами?

- Прости, но не хотел тебя я ставить перед выбором о разглашение сей тайны.

- Могла Елену убедить я от связи отказаться, порочащей её и Менелая.

- Напрасный труд. Елену знаешь ты прекрасно. На свете силы нет, которая заставила б её от прихоти иль страсти отказаться.

- Ты прав, - вздохнула Пенелопа, - похоже, не обошлось тут без вмешательства богов.

Кивнул согласно Одиссей и к колыбели подошёл полюбоваться спящим сыном. Поразмыслив, сказал печально:

- К оракулу я обращался.

- И что изрёк оракул?

- Разлука долгая нам предстоит, как на войну уйду я против Трои.

Невольно слёзы навернулись под глазами Пенелопы:

- Неужто нет спасенья от войны?

- Плывут за мной Агамемнон и Менелай, а с ними Паламед.

- Ох, горе мне! - запричитала Пенелопа. - Попался в собственные сети. Не провести тебе богов. Пред ними клятву ты давал. Теперь хохочут боги.

- С людьми, а не богами, иметь я буду дело, - тут хитро усмехнулся Одиссей. - А клятву я давал, могу я и забрать её обратно.

- Ты что задумал? - пытливо глянула на мужа Пенелопа.

- Потом скажу. Ты лишь не удивляйся и мне подыгрывай умело.

Задумчиво спросила Пенелопа:

- Я не ослышалась? Плывёт к нам Паламед?

- Да, а что такого?

- Я с ним беседовала как-то. Он мудр, как бог. Его тебе не провести.

Ей снисходительно ответил Одиссей:

- Ещё под небом не родился смертный, превосходящий хитростью меня.

- Согласна, только хитрость побеждается умом.

- Посмотрим.

- Так мир устроен, что на хитрющего всегда найдется более хитрейший, на сильного сильнейший, а на мудрейшего мудрейший.

- О, мудрая моя супруга, - раскрыл объятья Одиссей. - Закон извечный ты открыла. Нет мудрости предела, и в бесконечность движется мудрец недостижимую, от мудрости отталкиваясь прежней и мудрость прежнею в свою включая мудрость. Так и меня когда-то превзойдут.

Он помолчал и тихо вопросил:

- Но что мне остаётся? Нет выхода иного у меня.

Взяла его за руку Пенелопа и тихо молвила:

- Пойдём молиться.

….

Таких царей, и славных и великих, Итака прежде не встречала. Сошёл на берег первым с корабля могучий царь Микен Агамемнон, скале подобный, блистая шлемом золотым и медью лат. За ним царь Спарты белокурый Менелай сверкал воинственно очами. Компанию им составлял красавец Паламед с осанкой величавой и гордым взглядом. Хоть был он юн и безбород, но мудростью велик. Открыл он, как по звёздам можно ночью в море верный курс держать, умело кораблями управляя, и изобрёл маяк, светящийся в ночи, чтобы избегнуть мореходам рифов и утесов острых. Прибавил буквы новые он к алфавиту, чтоб он стал и полным и удобным. Всё, чего касался Паламед своим умом, немедля тайны свои людям открывало. Цари с собою Паламеда взяли, понимая, как трудно будет Одиссея к войне с троянцами привлечь.

Сойдя на берег, знатные герои напрасно ждали Одиссея. Никто встречать их не явился, хоть вестник послан был давно. Взошли они на колесницу спешно, коней направив к царскому дворцу. Но не нашли и там они царя Итаки. Лишь Пенелопа горько плакала, склонившись над младенцем спящим.

- Где Одиссей? - спросил, не мудрствуя, Агамемнон.

Залилась Пенелопа пуще прежнего слезами и тихо молвила:

- Он в поле.

- Что там он делает?

- Сказал, что пашет.

- Зачем? Пахать сейчас не время.

- Спросите лучше его сами, - со вздохом отвечала Пенелопа.

- Скорее нас к нему веди.

Служанке передав младенца, их Пенелопа к Одиссею повела. Тот в плуг запряг вола с ослом и, словно море, бороздил усердно поле, не замечая никого из подошедших. Наделавши борозд, открыл мешок он с солью и принялся обильно землю засевать. От удивленья вол громко замычал, осёл протяжно затрубил, а Пенелопа снова зарыдала. Агамемнон взял Одиссея за плечо и повернул к себе:

- Зачем ты сеешь соль?

- Какая соль? Отборное зерно! Попробуй!

- Ешь сам, коль хочется тебе.

Пригоршню соли белой зачерпнув, жевать её принялся Одиссей и даже не поморщился. Потом Агамемнону горсть соли протянул:

- Вкуснятина. Теперь и ты попробуй.

- Я не хочу!

- Тогда тебя я в плуг немедля запрягу вместо вола, и наравне с ослом пахать ты будешь поле.

- Как смеешь ты? - вскричал Агамемнон. - Я царь Микен могучих!

- Ты царь?! - расхохотался дико Одиссей. - Тогда я Аполлон иль Зевс.

- А кто же я по-твоему?

- Пастух, овец ведущих в пропасть!

- Слепец! - взъярился царь Микен и указал на Пенелопу:

- А это кто?

- А разве ты не видишь? Как можно не узнать премудрую Афину?

С почтеньем трепетным ей поклонился Одиссей, и Пенелопа снова залилась слезами. Тут Паламед взял слово и, указав на старую служанку, держащей Телемаха, спросил пытливо: