Первая песня феникса

Глава 2

В этот раз меня разбудил запах свежего хлеба. Холод отступил, потому что кто-то укрыл меня толстым лоскутным одеялом. Я повернула голову.

Дверь, возле которой я сидела, была приоткрыта, и сквозь щель я видела крошечные сени. Из всей обстановки – цветастый вязаный коврик и поношенные сапожки у высокого порога.

Медленно поднялась, придерживая одеяло, и нерешительно замерла у двери. Могу ли я просто войти? Кто меня там встретит? Наверное, хороший человек, раз не прогнал меня и укрыл одеялом.

Последняя мысль успокоила, и я тихонько толкнула створку. Вторая дверь – из сеней в комнату – тоже была приоткрыта. Оттуда доносился мерный стук.

Я робко заглянула. Одуряющий аромат свежеиспечённого хлеба усилился. Внутри было чисто и уютно. Одна большая комната с печкой – вот и весь дом.

У стола возле маленького окошка стояла старушка и что-то разминала в ступке. Именно этот стук я слышала. Я шагнула внутрь, половица скрипнула, и старушка посмотрела на меня.

– Не робей, проходи, – сказала она на удивление сильным, совсем не старческим голосом. – Садись вот сюда, за стол, – показала она на одну из двух табуреток.

Я молча подошла и села прямо в одеяле. В нем было тепло и уютно, не хотелось снимать.

– Спасибо вам, – сказала я и не узнала свой голос. Так же, как не знала своего имени и прошлого. Он звучал для меня, как голос незнакомки – приятный, бархатистый, низковатый для женщины.

– Ешь, – сказала старушка, никак не отреагировав на мою благодарность, и поставила передо мной чашку с хлебом и вареными яйцами и какой-то отвар в плошке. Я благодарно кивнула, хотя есть хотела не очень сильно, и взяла хлеб.

Почему-то его аромат не давал мне покоя. Он звучал так знакомо, что мне казалось, будто я вот-вот что-то вспомню. Но мысль ускользала, а запах свежеиспеченного хлеба продолжал дразнить мою память.

Неуверенно поднесла ломоть ко рту и укусила. Хлеб был безумно вкусным и сладким, и я не заметила, как съела весь кусок. К яйцам не притронулась, а вот отвар отпила. Пряный вкус трав растекся во рту, и я улыбнулась.

Пока медленно пила отвар, рассматривала старушку. Она снова взялась за ступку и пестик и толокла смесь из трав, пока не превратила ее в мелкий порошок.

Старушка внешне выглядела самой обычной: маленькая, сморщенная, с седыми, убранными под косынку волосами, в темном простом платье и фартуке. Но ощущалась в ней скрытая сила. Казалось, что в старом теле живет несостарившаяся душа. Очень уж ярко блестели ее глаза.

Получившийся порошок старушка ссыпала в холщовый мешочек и завязала его тесьмой, а потом подвесила в углу комнаты, где я увидела десятки таких же мешочков.

Отвар кончился, и старушка спросила:

– Как же тебя занесло ко мне на крыльцо такую?

Я ждала этого вопроса, но не знала, что ответить. Ведь всем моим воспоминаниям от силы полдня.

– Я пришла со стороны поля, – кивнула я на маленькое окошко, откуда как раз была видна дорога. – Но я не знаю, как там оказалась. Я... я ничего не помню, – призналась обреченно.

Старушка пытливо посмотрела на меня. Наверное, она пыталась понять, не обманываю ли я ее. Но больше мне нечего было ей рассказать, и я замерла в своем коконе из одеяла. А вдруг она сейчас выгонит меня на улицу? И будет в своем праве. Она не обязана помогать мне. Но куда я тогда пойду?

– Не помнишь, значит, – утвердительно сказала она и покачала головой. – Жаль. Знать бы, кто сотворил это с тобой.

– Сотворил? Что? – удивилась я. А старушка поманила меня к противоположному окну, где на стене висело мутное зеркало. Она потянула одеяло с моих плеч, сняла подобие кофточки из увядшей травы, которая как-то еще держалась, и развернула меня спиной к зеркалу.

– Смотри, – сказала она. – Может, вспомнишь что.

Я изогнулась, как смогла, и посмотрела в зеркало. Волос не было, и ничто не мешало мне разглядеть спину. От увиденного я задохнулась и почувствовала тошноту. Рисунок, который я обнаружила вечером, черными безобразными линиями охватывал всю спину. При этом кожа на спине вся была покрыта корками свежих ожогов, и черный рисунок вился прямо поверх них. Казалось, будто спина потрескалась от жара, а из черных трещин вот-вот начнет сочиться кровь. Я зажмурилась и отвернулась.

Понятно теперь, почему те мужики так шарахнулись. Пока я лежала на спине, видно ничего не было, но потом я села, и обезображенную спину стало видно. Но почему я ничего не чувствую? Выглядит так, будто ожоги совсем свежие, кожа красная и воспаленная, и я должна кричать от боли.

– Я ничего не помню, – прошептала, не открывая глаз. По щекам покатились слезы.

– Не помнишь, так не помнишь, – примирительно сказала старушка и снова накрыла мои плечи одеялом. – Может, и к лучшему, – услышала я ее бормотание.

Раздались ее тихие шаги, потом шуршание ткани. Я открыла глаза и увидела, как она ищет что-то в большом сундуке.

– Поживешь пока у меня, – сказала старушка, будто подслушала мои мысли. Здесь меня встретили с добром, и я очень хотела остаться. Но не знала, как попросить. – Вот, надень, – выпрямилась она и протянула мне ворох одежды.

Я взяла ее и с силой прижала к себе. Какое счастье, что хотя бы на время я обрела дом.