Первая жена. Лишняя в его доме

Глава 8

Дождь стучал по крыше вокзала, словно торопил меня: Беги. Беги, пока не поздно. Я прижала к себе Аслана, пряча его лицо от сырого ветра, и шагнула к окошку кассы. Стекло было мутным, как моё будущее.

— Два билета до Москвы, — голос сорвался в шепот.

Кассирша, женщина с лицом, изборождённым морщинами-дорожками, посмотрела на меня поверх очков. Взгляд скользнул к Аслану, закутанному в мой платок, и смягчился.

— Плацкарт или купе?

— Плацкарт, — выдохнула я, сжимая кошелёк с последними деньгами. Нас всегда обеспечивал Эльдар и ни в чем не отказывал. Так как из-за него я бросила учебу, вышла замуж, сразу же забеременела и он сразу увез меня в свой горный аул — своих сбережений у меня не было.

Только сейчас я понимаю, как это было глупо с моей стороны — во всем полагаться на мужчину. Дышать с ним одним воздухом. Жить его жизнью.

Будь я умнее, я бы сейчас не стояла на вокзале в моросящий дождь с голодным сыном на руках.

Аслан притих, уткнувшись носом в мою шею. Его дыхание, тёплое и прерывистое, щекотало кожу.

Поезд тронулся с рычанием стального зверя. Аслан уснул, свернувшись калачиком на полке, а я смотрела, как за окном тают огни родного города. Каждый километр рвал нити, связывающие с прошлым: вот мелькнул парк, где Эльдар целовал меня в первый раз. Вот крыша больницы, где родился Аслан. Вот переулок, где мама, стиснув зубы, захлопнула дверь: «Не позорь семью. Вернись к мужу».

Ночь в вагоне пропиталась запахом дешёвого чая и тоски. Аслан бредил во сне, обжигая лоб. Мой сынок заболел в такую холодную погоду. Я прижимала к его губам бутылку с водой, шепча молитвы, которым меня учила мама.

…

Москва встретила нас серым дыханием. Аслан, бледный как мел, жался к моим ногам, пока я металась по перрону, пытаясь вспомнить дорогу. Улица Профсоюзная, дом 45. Тетя Ирина — вдова дяди Шамиля, была моей последней надеждой.

Ведь если родная мать закрыла перед моим носом дверь, то родственники в ауле поступят также.

Лифт в подъезде не работал. Мы поднимались по лестнице, пахнущей кошачьей мочой и отчаянием. Пятый этаж. Дверь с облупившейся краской. Стучу — тишина. Ещё раз — эхо разносится по пустой клетке.

О, Аллах, я ведь не знаю, живет ли она здесь до сих пор. Вдруг она переехала? Номера ее у меня нет, только этот адрес.

Аслан прижался ко мне, ему явно было холодно. И я обняла его, пытаясь согреть дрожью собственного тела.

— Сейчас, солнышко, сейчас…

Шаги на лестнице заставили обернуться. Старушка в стёганой куртке, неся сетку с картошкой, прищурилась:

— К Ирине?

— Да! — голос сорвался на крик. — Она здесь ещё живёт?

— Живёт, живёт. На ночной смене в пекарне. Час назад ушла. — Женщина махнула рукой наверх. — Ждите.

Груз упал с моих плеч. Сели на ступеньки. Аслан уснул, обвив руками мою шею. Время текло, как густая смола. Вспоминала, как Ирина, тогда ещё молодая, приезжала к нам на свадьбу. Привезла скатерть с вышитыми журавлями — «чтобы летели к счастью». Интересно, где теперь та скатерть? Скорее всего, Зара выкинула ее на следующий день после свадьбы.

Голод сводил желудок спазмами. Аслан ворочался, всхлипывая сквозь сон. Ещё немного, — гладила я его спинку. Ещё чуть-чуть…

Тень на стене — чьи-то шаги. Я подняла голову. Женщина в пальто остановилась, щурясь:

— Асият? Господи, Асият!

Голос Ирины дрогнул, когда она увидела Аслана — худенького, с синяками под глазами.

— Входите, — она распахнула дверь, и запах свежего хлеба обволок нас, как обещание. — Входите, родные…