Первые души Великой войны

Глава 3

Наступило утро, Гейдрих проснулся от несильного пинка в бок. Пинок, а скорее даже толчок не мог бы разбудить даже Карла, но его оказалось достаточно, чтобы вырвать Гейдриха из глубокой, свинцовой бездны сна. Он открыл глаза, не понимая сначала, где находится. Над ним низкий, потолок из второго этажа нары, откуда уже спускался Карл вниз. Вместо утреннего солнца — тусклый, желтоватый свет керосиновой лампы, подвешенной на колу. И легкий утренний холодок, заставивший его мгновенно сжаться в комок под тонким одеялом. — Подъём! Пять часов! Подъём! — голос Унтер-офицера предрассветную тишину землянки, смешиваясь с ворчанием, кашлем и скрипом нар. — Первая группа — на грузовики через 5 минут, те кто уже готов, за мной! Завтрак и работа на станции! Гейдрих с трудом оторвал голову от самодельной подушки сделанное из своей джинсовки. Каждое движение отзывалось во всем теле жгучей, ноющей болью. Мышцы спины, плеч, рук — все кричало о вчерашней лопате. Он увидел, как Карл, спавший на верхних нарах, уже спускался вниз, неуклюже, как медведь, пошевелив плечами. — Вставать, Гейдрих, — пробурчал Карл, его голос был хриплым от сна. — Через пять минут погрузка, не слышать? Гейдрих кивнул, скрипя зубами от усилия, сел и начал натягивать сапоги. Они были холодными и жесткими. Автоматическими движениями он оделся, натянул джинсовку, фуражку. Взял вещмешок и винтовку. На улице, если можно так назвать сырое пространство между земляным валом и траншеей, было еще темно. Небо на востоке только начинало светлеть, окрашиваясь в грязно-серые тона. Воздух был морозным и влажным, пар от дыхания клубился белой пеленой. Он вместе с Карлом и остальными солдатами пошел в след за унтер-офицером, отойдя на приличное расстояние от окопа, они вышли к грузовикам, глухо урчащим моторами, сзади них уже спешили другие солдаты из первой группы — такие же сонные, помятые, кутающиеся в джинсовки. — Быстрее, быстрее! В грузовики! — покрикивал унтер-офицер, тот самый, что вчера пугал нарядом. Он стоял, заложив руки за спину и куря из трубки, и его лицо в предрассветных сумерках казалось высеченным из того же промерзлого грунта. Гейдрих и Карл втиснулись в кузов одного из грузовиков, усевшись на деревянные сиденья вдоль бортов. Еще несколько человек забрались следом. Двери открытой кабины хлопнули, мотор взревел, и машина, подпрыгивая на не, тронулась в сторону, противоположную вчерашней деревне, они ехали на станцию, откуда вчера шли на участок. Дорога была разбитой, грузовик кидало из стороны в сторону. Гейдрих молча смотрел на проплывающий мимо пейзаж: мокрые от росы поля, редкие, облетевшие перелески, хутора с потухшими окнами. Иногда мелькали фигуры местных жителей — женщины с ведрами, старики, смотревшие на колонну безучастными глазами. Война еще не пришла сюда вплотную, но ее дыхание уже ощущалось во всем — в настороженной тишине и дальних полях. Через полчаса тряской езды показались огни. Небольшая железнодорожная станция, вернее, полустанок: низкое кирпичное здание, пара путей, семафор. Вчера почти никого не было кроме призывников, Но сейчас он кишел людьми: поварами, рабочие с поезда. На запасном пути стоял длинный состав — не товарняки для людей, а платформы с орудиями, зачехленными брезентом, и вагоны с ящиками. Грузовики остановились на утоптанной площадке перед станцией. Солдаты начали спрыгивать из кузовов ставая в шерингу. — Завтрак — двадцать минут! — объявил унтер-офицер, указывая на походные кухни, от которых уже тянулся дымок и соблазнительный запах каши. — Потом — разгрузка! орудия с платформ, потом прицепление к грузовикам! И погрузка боеприпасов в сами грузовики. Не зевать! Здесь не как дома! Очередь за кашей двигалась быстро. Гейдрих и Карл получили свои порции — густую пшенную кашу, тушенку с краю алюминиевой тарелки и по куску черного хлеба. они пристроились на краю скамейки где сидели остальные солдаты, чтобы поесть. Каша была жирной, горячей и невероятно вкусной после ночного холода и усталости. Они ели молча, жадно, чувствуя, как тепло разливается по телу. Вдруг Гейдрих вспомнил. Он быстро доел, вытер ложку, сунул ее в корман джинсовки и извинившись перед Карлом, направился к унтер-офицеру. Тот одетый в черный китель с черным галстуком и белой рубашкой, стоял в стороне и курил из трубки, наблюдая за тем как рабочие открывали вагоны для дальнейшей разгрузки. — Господин унтер-офицер? — робко начал Гейдрих встав по стойке и отдав воинское приветствие. Тот повернул голову, оценивающе оглядев его с ног до головы. — Чего тебе? — У меня… письмо. Сестрам. Как его можно отправить? Унтер-офицер хмыкнул, выпустив струйку дыма. — Письмо? Домой? — Он посмотрел на Гейдриха чуть мягче. — Почтовый грузовик раз в неделю приходит. Следующий… через три дня. Привезет почту нам, заберет нашу. Только адрес и марки нужны. Марки у концеляриста спроси, он в канцелярии вон в том здании сидит. А письмо сдашь мне или дежурному, когда грузовик придет. Понял? — Так точно. Спасибо, господин унтер-офицер. — Не за что. А теперь беги к своим. — Он взглянул на карманные часы. — Конец обеда через 2 минуты, работа ждет. Гейдрих, окрыленный, вернулся к Карлу. — Сказал, через три дня можно отправить, — сообщил он. — Хорошо, — кивнул Карл, доедая хлеб. — Теперь есть цель — дожить до почтового дня. Свисток офицера пронзил воздух. Завтрак закончился. — К орудиям! — заревел унтер-офицер. Работа закипела. Орудия на платформах были общего среднего калибра интропских войск, хорошо подходящая для залпового огня. Задача состояла в том, чтобы с помощью мускульной силы: стащить их с платформ по специально сооруженным из досок аппарели, а затем закрепить их на уже ожидающие грузовики, на которых они прибыли сюда. Гейдрих попал в команду к одной из пушек. Стальное 75-мм чудовища, даже под брезентом, выглядело хоть по размеру с половины человека, но все равно грозно и невероятно тяжело. — Раз-два, взяли! — командовал гефрайтер, артиллерист с бычьей шеей. Гейдрих уперся плечом в холодный металл станины вместе с другими. Напряглись мышцы, заскрипели доски, пушка с огромным трудом тронулась с места, небыстро сползая с платформы. Рядом, трудился Карл. Зигварт, который, как оказалось, тоже был в их группе (хотя Гейдрих думал что он был во второй), руководил погрузкой боеприпасов на борт, покрикивая на нерасторопных. Работа у Гейдриха и Карла, в отличии от Зигварта, была рискованной и требовала слаженности. Один неверный шаг, и махина где точно есть сто килограмм могла сорваться и покалечить человека. Но все обошлось. Через 2 часа все пушки были спущены и закреплены к грузовикам. Гейдрих, вытирая пот со лба, смотрел на них с неожиданным чувством — это была уже не абстрактная "артиллерия", а конкретные орудия, в установке которых он участвовал. Оно теперь ехало на их артиллерийский вал. Оно будет защищать их траншею. Работа продолжалась. Разгружали ящики со снарядами — тяжелые, деревянные, обитые железом. Передавали их по цепочке, складывали в штабеля. Гремящие ящики, крики команд, скрежет металла, запах смазки, масла и пота — все смешалось в единый, мощный поток труда. Гейдрих уже не думал о боли в мышцах. Он просто делал, автоматически, в такт с другими. Во время короткого перерыва они сидели на ящиках, пили воду из фляжек. Зигварт, достав пачку махорки, предложил Гейдриху. — хочешь, студент? От усталости помогает. Гейдрих, вспомнив вчерашнюю сигарету, согласился на предложение. Зигварт ловко скрутил две толстые цигарки, одну дал ему, другую сунул себе в рот. Гейдрих затянулся. Грубый, едкий дым обжег горло, заставил закашляться, но потом пришло странное ощущение расслабления. — Ничего, привыкнешь, — усмехнулся кузнец. — Вижу, ты не совсем безнадежный. Руки не отсохли еще? — Нет еще, я стараюсь, — хрипло ответил Гейдрих. Карл, наблюдавший за этим, кивнул. — Он быстро учится. Вчера траншея, сегодня пушки. — Все мы тут быстро учимся, Карл, вот Гейдрих курить научился, но еще пока сам еще крутить их не научился. Карл и Зигварт посмотрели на Гейдриха, который курил Рядом с ними, как будто на младшего брата. После перерыва и разговоров погрузили последние ящики. Колонна грузовиков с орудиями и боеприпасами, тронулась в обратный путь, к линии обороны. Гейдрих с товарищами ехал в кузове рядом со штабелями ящиков. Усталость накрывала волной, но внутри теперь горел маленький огонек — дело сделано. Они везли с собой силу, которая даст им шанс. Дорога назад казалась короче. Когда показались знакомые очертания их траншей, солнце уже поднялось выше леса, но день оставался серым и холодным. Артиллерийский вал, вырытый в двухстах метрах за второй линией, теперь обретал смысл. Туда и направились грузовики. Разгрузка и установка орудий заняли остаток дня. Артиллеристы, наконец-то дождавшиеся своих пушек, хлопотали вокруг них, снимая чехлы, готовя позиции. Гейдрих и его группа, выполнив свою часть, получили команду возвращаться на передовую. Они шли пешком по сухой земле к своим окопам. Вечерние тени уже сгущались. После каши на станции и тяжелой работы снова хотелось есть. — Писарь сказал, ужин через полчаса, — сообщил дежурный, встретивший их. Гейдрих кивнул. Он скинул джинсовку в землянке и первым делом достал из вещмешка тетрадь и карандаш. Письмо уже было готово, но он хотел добавить пару строк. «…Сегодня помогал разгружать наши пушки. Они огромные и страшные для вас, но для меня они не кажутся такими, глядя на них, чувствуешь, что у нас есть не только лопаты, кстати, забавно Альгея, но мы сдали их обратно, видимо твоя петиция об отмене парада, сильно ударила по военному бюджету нашей армии. Кажется, мы по-настоящему готовимся к обороне или к атаке, но я пока не знаю. еще я познакомился с новыми людьми. Они грубые как например унтер-офицер, но надежные как Зигварт. Обещаю писать, как только будет возможность отправить это письмо. Целую крепко. Ваш Гейдрих». Он аккуратно сложил листок и, засунув его в тетрадь, положил в вещмешок. До почтового дня — четыре суток. четыре дня, которые нужно прожить. Он вышел из землянки. Карл стоял у бруствера, курил, глядя в сторону леса, за которым угасал багряный след заката. Где-то там, за этим лесом, был враг, который так же рыл окопы и доставлял грузы. И тишина, которая сейчас стояла вокруг, она была обманчивой и хрупкой, как тонкий лед. — Завтра, наверное, снова копать. — Сказал Гейдрих, прислоняясь к стенке окопа рядом с другом. — Уже не надо, мы сделать все для нашего нового дома, — Грустно ответил Карл. — Теперь осталось ждать, пока… Он не договорил. Но Гейдрих уже понимал, что эти слова означали. «Пока не начнется». Они оба молча смотрели на темнеющий лес, слушая, как ветер гудит в колючей проволоке перед окопами. Им обоим было страшно. Но теперь этот страх был общим, независящим от возраста, пола и сколько ты прослужил в мирное время. — Ладно, Гейдрих, пойдем спать. Завтра у нас ночное дежурство. — Откуда ты знаешь? — удивился Гейдрих, не понимая, откуда Карл черпает информацию. — Зигварт сказал. Он услышал это от унтер-офицера за офицерским столом во время обеда. — Кстати, о Зигварте, — внезапно произнес сам Зигварт, появившись за спиной Карла. — Ты бы хоть сидя курил, а не во весь рост. Тебя может подстрелить любой вражеский снайпер из за нее. Карл бросил сигарету на землю и потушил её сапогом. — Молодец. А теперь марш спать! — Господин Зигварт, а ужин? — Неожиданно вставил Гейдрих. — Не называй меня "господином", просто Зигварт. Мне ваши южные обычаи здесь не нужны. А что касается ужина... Хм... Дайте мне свои котелки, я принесу еду вам, чтобы вы, как личный состав не покидал свои позиции. Карл и Гейдрих достали из футляра фляжки маленькие котелки и протянули Зигварту. — Так, а теперь в землянку и ждите пока не принесу, вам понятно? Гейдрих и Карл хором сказали — Так точно! Зигварт кивнул и скрылся в темноте траншеи, направляясь к полевой кухне. Гейдрих с Карлом пройдя через брезентовую завесу в свою землянку. Внутри было пусто и тихо — остальные солдаты из их группы, видимо, ещё не вернулись с ужина или их куда то повел унтер-офицер, пока Карл с Гейдрихом отходили. Тусклый свет керосиновой лампы, оставленной на самодельном столе, дрожал, отбрасывая прыгающие тени на стены из сырой земли за досками и подпорченных досок, держащие потолок. Карл с облегчением вздохнул, сбросил с себя мокрую после работы джинсовку и начал копошиться в своем вещмешке. — Сидеть и ждать — это тоже работа, — проворчал он, но в его тоне не было злости, лишь усталая покорность. — И скучная работа. Эй, Гейдрих, а играть в карты уметь? — Немного, — ответил Гейдрих, устраиваясь на своей наре и снимая сапоги. — В университете иногда играли, чтобы отвлечься перед экзаменами. — Вот и отвлечёмся, — Карл достал из своего вещмешка потрёпанную колоду карт, заботливо обёрнутую в тряпицу. Карты были старые, с позолотой по краям, но стёртой и потускневшей. — Мои ученики подарили, когда я уходить. Говорили, чтобы не скучал. Иронично, да? Теперь скучаю по ним, а карты вот со мной. Он смахнул со стола крошки и расстелил между ними тряпицу. Они начали играть в "Дурак". Щелканье карт по самодельному столу, их шершавые поверхности под пальцами — всё это казалось таким нереальным здесь, под землёй, во время войны. Они играли молча, изредка перебрасываясь короткими репликами. Гейдрих проигрывал — его ум, привыкший к лингвистическим парадоксам и философским конструкциям, плохо справлялся с простыми вещами, как карты. Карл же, напротив, играл спокойно и методично, будто раскладывал не карты, а учебные пособия для детей. — Ты слишком много думаешь о ходах и что я тебе дать в следующий рауд, — наконец сказал Карл, забирая очередную купюру интропских марок. — Здесь нужно не думать, а чувствовать. Или просто надеяться на удачу. Её на фронте всем не хватает. Гейдрих хмыкнул, сдаваясь. В этот момент брезент приоткрылся, и внутрь протиснулся Зигварт, держа в каждой руке по котелку, от которых валил густой, обжигающий пар. — Держите, господа философы, — проворчал он, но в его голосе сквозила не грубость, а привычная, почти отеческая забота. — Куриный суп, с овощами. Повар сегодня щедрый, будто чувствует, что скоро кормить станет некого. Он поставил котелки на стол, сунул руку в вещь мешок и достал от туда сверток с салом . — А, играете? Я присоединюсь, когда перекушу, суп кстати вкусный, я в полевой ей, вкуснятина. Только давайте не в эту вашу скучную игру. Есть одна, "Очко" называется. Вот где ум пригодится. Зигварт уселся на пустую нарку напротив, и начал есть сало с хлебом взятый у повара. Запах курицы, лука и какой-то простой пряности наполнил землянку, показавшись в тот момент роскошнее любого дворцового пира. Гейдрих и Карл последовали его примеру и начали есть суп. Суп был густым, наваристым и невероятно вкусным — он согревал изнутри, прогоняя пронизывающий холод земли и страх. Когда котелки опустели, а ложки были облизованы до блеска, Зигварт откинулся назад, доев сало с хлебом. — Ну что, интеллигенты, готовы проиграть в очко? Ставок не будет. Но если проиграешь — идешь на ночное дежурство вместо меня. Они играли втроем. Новая игра оказалась проще для Гейдриха — тут действительно нужно было думать, и анализировать лучше, чем удача в дурака, отточенные в институте знания, неожиданно пригодились. Он даже выиграл несколько раундов, к явному удивлению Зигварта. — Ну ты даёшь, южный, — хрипло засмеялся кузнец, перемешивая карты для нового раунда. — Гляди, из тебя ещё и солдат получится. Не только ямы копать. Разговор потек сам собой — не о войне, не о пушках и траншеях, а о жизни. Зигварт рассказывал о своей кузне в северном городке, о том, как ковал подковы для рабочих лошадей и инструменты для фермеров. Карл вспоминал свой класс в Новарании, самых шумных и самых тихих учеников, первый снег за окном школы и запах мела. Гейдрих делился забавными случаями из университетской жизни — о профессоре Геллерте, который мог заснуть на собственной лекции или начать говорить о том что интернациональный блок на северном континенте где находиться Новорания это полный бред, о спорах с Аргеей, которые заканчивались тем, что она садилась за пианино, а он — за книги, о том как было хорошо гулять с Октавией по паркам, или носить ее на руках, рассказывал о том, когда вся семья была вместе. В эту короткую, украденную у войны минуту, они были не солдатами, а просто людьми — уставшими, но живыми, с прошлым, которое казалось сейчас таким далёким и ценным. Свет лампы мерцал, делая их лица мягче, сглаживая морщины усталости и напряжение. — Ладно, — наконец кряхтя поднялся Зигварт. — Болтовня болтовней, а завтра в четыре подъём. Дежурство у вас с Карлом с полуночи до трёх. Я разбужу если вы заснете. Спите, пока можете. Он потушил окурок о сырую земляную стену и вышел, плотно задернув брезент. Тишина снова опустилась на землянку, но теперь она была не такой давящей. Карл аккуратно убрал свою драгоценную колоду, потушил лампу, оставив только слабый отсвет от щели у входа. Они устроились на нарах — Карл сверху, Гейдрих снизу. — Знаешь, — тихо сказал Гейдрих в темноту, — сегодня было... почти по-человечески. Сверху послышалось одобрительное мычание. — Да. Почти как дома. Только дома нету крысы из земли, и суп мама готовила лучше. Гейдрих усмехнулся. Он лежал, слушая ровное дыхание Карла, которое скоро перешло в лёгкий храп. За стеной доносились приглушённые голоса других солдат, возвращавшихся на ночь, скрип шагов по деревянному настилу. Где-то далеко, на востоке, снова ухал одиночный выстрел, потом ещё один — будто чья-то невидимая перекличка в ночи. Но сейчас эти звуки не вызывали прежнего леденящего ужаса. Они были частью этого нового, странного быта, в котором находились свои крошечные якоря — игра в карты, кружка супа, разговор о прошлом. Гейдрих повернулся на бок, лицом к земляной стене, проглядывающаяся через доски, и закрыл глаза. Перед сном он мысленно повторил строчки из ненаписанного ещё письма: «...у нас есть не только пушки. У нас есть Зигварт, который делиться советами, и Карл, который помнит всех своих учеников. И пока мы можем делить суп и колоду карт — мы ещё люди. А значит, есть за что держаться». Сон накрыл его внезапно, глубокий и без сновидений — редкий дар на этой земле, пропахшей порохом и сыростью. Завтра будет новый день, дежурство, возможно, первые настоящие выстрелы. Но эта тихая ночь в землянке, с друзьями и памятью о простой человеческой жизни, стала ещё одним кирпичиком в той внутренней стене, что защищала его душу от войны.