Первые души Великой войны

Глава 4

Сон, глубокий и беспросветный, словно провал в темную шахту, Гейдрих в полусонном состоянии слышал как солдаты вставали, куда-то уходили, потом возвращались за вещами и опять уходили, Гейдрих с Карлом проспал целый день, но такой чудесный сон был нарушен. Ночное дежурство началось с резкого толчка в бок — на этот раз не пинок, а грубая ладонь Зигварта. — Вставай, интеллигент. Твоя очередь сторожить мир, — прошептал он хриплым, сонным голосом. — Карл уже на ногах. Тихо, не буди остальных, надеюсь за этот день вы выспались как за два прошлых. Гейдрих открыл глаза. В землянке стояла кромешная тьма, нарушаемая лишь узкой полоской бледного лунного света, пробивавшейся через щель у входа. Сверху доносилось тяжёлое дыхание спящих. Он сел, чувствуя, как всё тело протестует против движения. Мышцы, привыкшие за день к неподвижности сна, вновь напомнили о себе ноющей болью. Он нащупал сапоги, натянул их, и одел джинсовку — ночной воздух наверху обещал быть холоднее, но все же теплым. Винтовка, тяжёлая и неуклюжая в руках, стояла у нар. Он взял её, почувствовав привычный уже холод дерева с металлом и запах оружейной смазки. Карл ждал его у брезентовой завесы, кутаясь в свою джинсовку. Его лицо в полумраке было бледным и сосредоточенным. — Готов? — просто спросил он. Гейдрих кивнул. Они молча выскользнули из землянки. Ночь встретила их слегка холодным ветерком. Воздух был чистым, слегка теплым и звёздным — небо, свободное от городского смога и пыли, раскрылось над ними чёрным бархатным полотном, усеянным тысячами мерцающих точек. Луна, почти полная, висела низко над лесом, отбрасывая длинные, чёткие тени от кольев с колючей проволокой и неровных зубцов бруствера. Траншея была пустынна. Только у дальнего поворота тускло тлела точка — часовой курил сидя, укрывшись от ветра и от вражеской шальной пули. Тишина была абсолютной и гнетущей. Не слышно было ни птиц, ни ветра в ветвях — всё будто замерло, притаилось, затаив дыхание. — Наш участок — от землянки до того изгиба, — тихо сказал Карл, указывая в темноту. — четыре часа. Стоять, смотреть, слушать. Ничего не трогать без команды. Если что-то заметишь — зови меня или Зигварта. Не стреляй сам, если не уверен. — Понял, — прошептал Гейдрих, ощущая, как сердце начинает биться чуть чаще. Это была не тренировка, не муштра. Это была настоящая ответственность. От его бдительности сейчас могла зависеть жизнь десятков людей, спящих в землянках за его спиной. Они разделились. Карл остался у входа в землянку, прислонившись к брустверу. Гейдрих двинулся вдоль траншеи на запад, к указанному изгибу. Его сапоги глухо стучали по деревянному настилу, каждый звук казался невероятно громким в этой тишине. Он занял позицию у амбразуры — узкого проёма в бруствере, прикрытого мешками с песком. Отсюда открывался вид на нейтральную полосу — узкую, около ста метров, полосу земли, чистое поле, с остатками срубленных деревьев. Дальше, за колючей проволокой и нейтральной территорией, начинался лес — тёмный, непроницаемый, молчаливый, где возможно сидел враг. Гейдрих прислонил винтовку к брустверу и начал смотреть. Сначала он не видел ничего, кроме беспорядочных пятен света и тени. Постепенно глаза привыкли. Он начал различать отдельные детали: пень, оставшийся от срубленного дерева, блестящую на луне лужу, провисший участок колючей проволоки. Он вслушивался. Тишина была не совсем пустой — где-то очень далеко, за лесом, слышался приглушённый, низкий гул, похожий на отдалённую грозу. Артиллерия. Опять. Но это было далеко. Здесь, на его участке, царил мёртвый покой. Время текло мучительно медленно. легкий холодок пробирался сквозь джинсовку, щипал щёки и пальцы. Гейдрих начал тихо переминаться с ноги на ногу, чтобы не замёрзнуть. Мысли, от которых он устал за день, снова полезли в голову. Сестры. Аргея, наверное, уже спит. Октавия — точно спит, укрывшись своим белым одеялом. А отец? Что он сейчас делает в Новарании? Знает ли он, что его сын стоит в окопе на границе? Когда он вернется с его вечных командировок? Внезапно он услышал звук. Не гул артиллерии, а что-то близкое, лёгкое, похожее на скрип. Он замер, насторожившись. Звук повторился — где-то справа, за бруствером, в нейтралке. Гейдрих медленно, стараясь не шуметь, приподнялся и вгляделся в темноту. Ничего. Только тени колышутся от слабого ветерка. — Крыса, наверное, — пробормотал он себе под нос, пытаясь успокоить участившееся сердцебиение. — Или ветка. Но звук повторился снова. И на этот раз Гейдриху показалось, что он увидел движение — короткую, скользящую тень между двумя воронками, метрах в пятидесяти от проволоки. Адреналин ударил в кровь. Все мысли мгновенно испарились. Остался только холодный, острый фокус. Он схватил винтовку, снял с предохранителя, прижал приклад к плечу. Палец лёг на спусковой крючок. Он целился в то место, где видел движение, но сейчас там ничего не было. «Не стреляй, если не уверен», — вспомнил он слова Карла. Но что, если это диверсант? Что, если они ползут к проволоке, чтобы прорезать её? Гейдрих выстрелил в ту сторону. Через секунду от туда кто то запищал и в траншею пригнула крыса. Гейдрих вздохнул, но в этот момент со стороны леса раздался резкий, сухой хлопок. Что-то просвистело с тонким, злобным звуком и шлёпнулось в 3 метрах от него впереди. Это была стрельба. По нему стреляли, даже не стреляли, а выстрелили из пушки. Земля содрогнулась у самого бруствера. Гейдриха отбросило взрывной волной, он ударился спиной о стену траншеи, роняя винтовку. В ушах зазвенело. Он видел, как над бруствером взметнулся фонтан грязи и дыма. Где-то рядом закричали — не от боли, а от ярости и страха. — В укрытие! — закричал голос Карла, и его крик растворился в грохоте первого настоящего взрыва. — По позициям! — орал чей-то голос, уже не Карла, а кого-то другого, хриплого и сиплого. — Не подниматься! Ждать команды! Гейдрих, оглушённый с рябью в глазах, нащупал свою винтовку. Руки дрожали. Он пополз вдоль траншеи обратно к землянке. Вокруг царил хаос. Из землянок выскакивали полуодетые солдаты, хватаясь за оружие. Зигварт, уже в джинсовке и с фуражкой на голове, бежал вдоль траншеи, толкая растерянных бойцов к амбразурам. — К позиции! Целься! Не пали, пока не увидишь! — кричал он, и его голос резал ночную тишину, как нож. Гейдрих дополз до Карла. Тот стоял на коленях доставая из подсумка патроны и перезаряжая винтовку. — Что… что происходит? — с трудом выговорил Гейдрих, чувствуя, как его голос дрожит. — Зачем ты выстрелить!? — закричал Карл бросившись к Гейдриху и взяв его за края джинсовки, начав трясти, чтобы привести его в чувства. Гейдрих заплакал. — Я...я...я подумал что это человек... который режет проволоку, — Произнес Гейдрих всхлипывая. —а это крыса... Я хотел как лучше! Карл приобнял Гейдриха и похлопал его по плечу. — Ну-ну не переживать, главное что ты жив остаться. Грохот стих так же внезапно, как и начался. Наступила тишина, но теперь она была иной — напряжённой, злой, наполненной эхом только что отгремевших выстрелов. Где-то в нейтралке что-то горело, отбрасывая тревожные, прыгающие тени, Карл отпустил Гейдриха когда тот успокоился и пришел в чувство. — Раненые есть? — донёсся голос унтер-офицера. — Двое! Пулями! — отозвался кто-то из темноты. — Санитаров! Быстро! Прошло десять минут. Двадцать. Никакого движения в нейтральной зоне не было. Только дымок от пожара медленно полз к небу. — Отбой, — наконец скомандовал унтер-офицер, появляясь из темноты. Его лицо было на удивление спокойным. — Какой дурак вообще выстрелил, что спровоцировал атаку, ладно, будьте начеку. Дежурные, оставаться на местах. Остальным — по землянкам. Утром разберёмся. Напряжение медленно спало. Солдаты, бледные и возбуждённые, начали расходиться, перешёптываясь. Санитары уносили раненых — одного на носилках, второй шёл сам, прижимая к плечу окровавленную повязку. Гейдрих выдохнул, чувствуя, как дрожь в руках понемногу утихает. Он начал вытирать слезы. — Всё? — тихо спросил он у Карла. — Пока всё, — Карл сел на против Гейдриха, протягивая ему сигарету. — Первая атака. Теперь ты знать, как это бывает, когда ты не выполняешь приказы и делаешь что вздумается. Будет быстро, громко и без предупреждения. Они простояли до конца дежурства, Карл выглядывал из под траншеи, а Гейдрих сидя курил, чтобы прийти в порядок, но больше ничего не происходило. Только на востоке или на западе, там, где была уже война, гул артиллерии продолжался, ровный и неумолимый. Когда их сменили, Гейдрих едва доплёлся до землянки. Усталость навалилась на него тяжёлым, свинцовым грузом. Он сбросил джинсовку, бросил винтовку у нар и рухнул на свою полку, не раздеваясь. Сверху уже храпел Карл. Но сон не шёл. Перед глазами снова и снова всплывали вспышки выстрелов, силуэты бегущих людей, крики и снаряд, чуть не оборвавший его жизнь. Он сжимал кулаки, чувствуя, боль от мозоль. Это было не похоже на книги. Не похоже на патриотические речи. Это было грязно, страшно и внезапно. Он думал об обещании, данном сёстрам. «Я вернусь». Сейчас эти слова казались не наивными, а невероятно тяжёлыми. Как держаться за них, когда каждый выстрел или даже снаряд который случайно прилетел, может стать последним? Он повернулся на бок, уткнувшись лицом в джинсовку. И тихо, как в ту первую ночь, опять начал плакать. Но на этот раз слёз уже почти не было — только сухие, тяжёлые рыдания, которые душили горло. Он плакал не от страха, а от осознания. Осознания того, что детство, книги, споры с Аргеей, музыка — всё это осталось где-то там, в другом мире. Здесь был только окоп, холод, винтовка и тихий ужас, притаившийся в темноте за колючей проволокой. Через некоторое время он успокоился. Вытер лицо, вздохнул глубоко и закрыл глаза. Во сне ему снились силуэты — Как умерла мама, лежа в постели в госпитале, как отец вообще перестал появляться дома из за постоянных командировок, после того как Гейдриху исполнилось 16 лет, как Октавия пошла в школу И как Аргея впервые начала играть на пианино. Утро пришло серое и туманное. Подъём был тихим, без обычных криков. Все двигались в землянку где была столовая, медленно, молча, избегая взглядов. За завтраком — той же пшенной кашей — царило гнетущее молчание. Унтер-офицер появился только после еды. Его лицо было строгим. — Ночной инцидент, — начал он без предисловий, — был сделан каким то глупцом, который выстрелив, тем самым раскрыв нашу и свою позицию, спровоцировал атаку карамбаргасцев. Потеряли двоих легкораненых. Они уже в в поливом госпитале. Противник, судя по всему, уже окопался и занял позицию в лесу это значит, что они теперь могут делать вылазки к нам, чтобы подорвать нашу оборону и атаковать в будущем. Бдительность удвоить. Патрули усилить. Работы по укреплению теперь продолжаться. Сегодня — Первая группа остается в траншее, следить за противником. Группа вторая — продолжает работы на артвале, и принимает пулеметы для укрепления нашей обороны, так что, за мной. Гейдрих сидел на краю нары, опустив голову. Слова унтер-офицера жгли сильнее любого упрёка. «Глупец, спровоцировавший атаку». Это был он. Его неопытность и паника из-за крысы могла стоить жизней. Он чувствовал на себе взгляды других солдат, которые как думал Гейдрих вообще не смотрели на него и ничего не знали. Карл молча сел рядом, протянув ему фляжку с водой. Гейдрих взял её дрожащими руками, сделал глоток. — Не убивайся, — тихо сказал Карл, глядя прямо перед собой. — У всех первая ночь такая. Я в своё время на учениях гранату учебную выронил, чуть взвод не подорвал. Командир потом два часа орал. Зато теперь с гранатами аккуратен. — Но из-за меня люди ранены, — прошептал Гейдрих. — Их могло и не быть… — А могло быть хуже, — в разговор вмешался Зигварт, подходя к ним. Он уже был в полной амуниции, для дежурства, лицо серьёзное, но без злобы. — Если бы это и правда был диверсант, и ты его не заметил, утром мы все могли проснуться с перерезанным горлом. Ты ошибся — бывает. Но ты среагировал. Дал сигнал. Это главное. Другое дело — стрелять, не видя цели. Этому ещё учиться и учиться. — Учиться, — горько усмехнулся Гейдрих. — На чужой крови. — На своей тоже, к сожалению, — хмуро ответил Зигварт. — Война — не университет. Здесь одна ошибка — и всё. Второй попытки не будет. Иди, собирайся, мы сегодня дежурим днем. Гейдрих с Карлом оделись, взяли винтовки и пошли вместе с Зигвартом по траншеи. В ней уже стояли люди из первой группы, следя за обстановкой или же разговаривали и спали в ямках. Пройдя чуть дальше, Зигварт остановился на краю траншеи он развернулся к Гейдриху и Карлу. — Вот тут мы сегодня дежурим. Располагайтесь, мы тут до ночи. Они начали следить за округой, посменно Карл начал первый. Зигварт, примостившись рядом с Гейдрихом у амбразуры, вполголоса начал свой урок. Его слова были лишены пафоса — простые, грубые, отточенные опытом. — Смотри, южный. Карамбаргасец от крысы отличается не только размером, — он щурился, смотря на Гейдриха. — Крыса бежит рывками, мельтешит. Человек ползёт плавно, старается слиться с землёй. Запомни: если тень движется против ветра — это не куст. Если после выстрела со стороны противника тишина — это не проверка. Они уже знают, где наши окопы. И ждут, пока ты не выстрелишь, и сдашь свою позицию. Гейдрих слушал, впитывая каждое слово. Его взгляд, раньше скользивший по поверхности, теперь вгрызался в местность, выискивая несоответствия: неестественный изгиб травинки, блик на металле, нарушение ритма в покачивании веток. Зигварт показывал, как использовать рельеф, как выбирать позици, как прислушиваться к ночи — к внезапному затишью насекомых, к тревожному крику птицы. — Самый опасный звук на передовой — тишина, — хрипел кузнец, закуривая самокрутку. — Значит, что-то готовится. А самый важный навык — терпение. Можно просидеть сутки, не шелохнувшись. И это спасёт тебе жизнь, и твоим товарищам. Выстрел — это последнее дело. Сначала — увидеть, понять. День тянулся медленно, насыщенный не событиями, а напряжённым вниманием. Гейдрих поочерёдно то следил за полосой, то отдыхал, слушая, как Карл и Зигварт обменивались нехитрыми фронтовыми наблюдениями. Его собственная ошибка уже не казалась вселенской катастрофой, а превращалась в горький, но необходимый урок, вшитый в кожу, как новая мозоль. Вечером их сменила вторая группа. Усталые, но уже не раздавленные, они вернулись в землянку. Гейдрих собирался было достать тетрадь, чтобы описать этот день, как брезент отодвинулся, и в проёме показалась фигура унтер-офицера. Его глаза сразу нашли Гейдриха. — Фон Лихтенвальд, за мной! Гейдрих почувствовал, как кровь отливает от лица. Он медленно поднялся, избегая встретиться взглядом с Карлом и Зигвартом, и последовал за унтер-офицером вглубь траншеи. Они прошли мимо землянок, мимо тихо переговаривающихся солдат, и остановились у небольшой, отгороженной брезентом ниши — импровизированного «кабинета» командира. Внутри пахло сырой землей, махоркой и кожей. На ящике из-под снарядов горела керосиновая лампа, отбрасывая колеблющийся свет на суровое, иссеченное морщинами лицо унтер-офицера. Тот снял фуражку, провел рукой по коротко стриженным волосам и жестом указал Гейдриху на обрубок бревна вместо стула. — Садись, фон Лихтенвальд. Гейдрих сел, сжимая руки на коленях. Он готов был ко всему: к крику, к наряду вне очереди, к унизительной работе. Но унтер-офицер молчал, доставая из кармана потертую трубку и неспеша набивая ее табаком. — Я знаю, что ты стрелял ночью, — наконец сказал он ровным, лишенным злобы голосом. Не вопрос, а констатация. — Да, господин унтер-офицер, — прошептал Гейдрих, глядя в земляной пол. — Я… я подумал… — Я знаю, что ты подумал, — перебил его командир. Он чиркнул спичкой от коробок, осветив на мгновение свои жесткие, проницательные глаза и закурил из трубки. — Думал, что защищаешь позицию. Что проявляешь бдительность. Я тоже так думал когда-то. Он выпустил струйку дыма, которая заклубилась под низким потолком ниши. — Это было давно. В восемьдесят пятом. Мне было двадцать, как тебе сейчас. Не унтером был, простым солдатом. Интропско-новоранский конфликт, пограничная стычка на их континенте из за жалкого клочка на их территории, которая принадлежала Интропии, думаю, ты на уроке истории учил. Мы высадились, окопались в таком же лесу, как этот. Сыро, холодно, тишина… и скука. Страшная скука. Он помолчал, глядя куда-то сквозь дым, в прошлое. — Со мной был товарищ, Йохан. Весельчак, шутник. От скуки он мог развеселить целый взвод. И меткий был, охотник с детства, как сам рассказывал. И вот однажды, на рассвете, села на сук перед самым нашим окопом птица. Яркая, незнакомая, новоранская. Йохану тут же захотелось похвастаться. «Гляди, — говорит, — сейчас я ей голову сниму, и у нас на ужин будет жаркое». Я отговаривал — тихо же, позицию выдаст. Он посмеялся: «Да что они услышат? Пташку? Здесь никого нет, еще не пришли.» Унтер-офицер снова затянулся, и его рука, держащая трубку, была совершенно спокойной. — Он выстрелил. Птица упала. Йохан обернулся ко мне с такой ухмылкой… А через несколько секунд прилетел снаряд из их полевой пушки. Они, оказывается, уже давно пристреливались к району, ждали любого звука, любого повода. Йохану… Йохану не повезло. снаряд прошел насквозь бревна, и осколки от него и бревна, перебили его пополам. Он не сразу умер. Несколько секунд… хрипел у меня на руках. Смотрел непонимающими глазами уже красными от лопнувших сосудов. А потом просто выдохнул. И всё. В землянке стало тихо. Снаружи доносился лишь далекий гул ветра и скрип дерева. — Я тогда понял, — продолжил унтер-офицер, и его голос стал тише, но тверже. — На войне нет "просто выстрела". Нет "просто птицы". Каждый звук — это слово. Каждое твое действие — предложение, которое враг слышит и читает. Твой выстрел ночью был для них криком: «Мы здесь! Стреляйте сюда!» Повезло, что они отреагировали лишь перекрестным выстрелом, да малым отрядом, а не полноценным штурмом. Повезло, что отделались легкоранеными. А могло не повезти и было бы с тобой также, как с Йоханом. Он посмотрел прямо на Гейдриха. В его взгляде не было обвинения. Была тяжелая, усталая серьезность. — Я не буду тебя наказывать. Наказание ты уже получил — увидел, к чему приводит такая ошибка. И получили его двое наших парней. Запомни это. Запомни хрип Йохана. Запомни запах крови и пороха, смешанный с запахом сырой земли. И в следующий раз, когда палец ляжет на спуск, ты вспомнишь не про крысу. Ты вспомнишь про товарищей, которые спят за твоей спиной. И задашь себе вопрос: а стоит ли этот звук их жизней? Сможет ли мой выстрел, спасти их от ночной резни? Или же он сам меня убьет? Гейдрих не мог вымолвить ни слова. Глаза уже по чуть чуть начали накатываться слезами. Он лишь кивнул, чувствуя, как холодная тяжесть оседает где-то глубоко в груди — не страх, а новая, взрослая ответственность. — Иди, — сказал унтер-офицер, отворачиваясь к своим бумагам. — И учись. Учись слушать тишину. Она мудрее любого крика. Гейдрих вышел в траншею. Ночь была все такой же звездной, но теперь она казалась ему полной не красоты, а невидимых, притаившихся угроз. Он медленно пошел к своей землянке. Внутри уже сидели солдаты из первой группы и Карл с Зигвартом, которые о чем то говорили между собой. Он подошел к ним и сел на свою нару. — Ну что, как ты? Он тебя наругать? — Первым спросил Карл смотря на Гейдриха. — Нет, просто объяснил что так нельзя делать, что может случиться если сделать так, как я вчера сделал. — Ну вот и славно, — Продолжил Зигварт — завтра почта приедет, наконец письмо получишь от сестер, да свое отправишь. — Он протянул Гейдриху марки. — Мне сказали тебе передать, так как ты сам не получил их. Гейдрих взял марки и обнял Зигварта, После этого он продолжил писать письмо о прошедшем дне. Завершив его, он аккуратно сложил письмо в тетрадный лист, который использовал как конверт. Подписав его и прикрепив марку, он спрятал письмо в карман джинсовки. — А вы свои написали? — Я завтра написать родителям, сегодня голова не думать. — Сказал Карл улыбаясь. — А мне, писать некому, померли уже родители, а братьев, сестер и детей у меня нет... — Зигварт слегка улыбнулся. — Оу, прости... Я не знал... — Гейдрих поник взглядом. — Да ничего страшного, мне и так хорошо, у себя в деревушке живу, кую и жить радостно. — Он вытащил карманные часы. — уже половина одиннадцатого, — Зигварт встал и подошел к другим солдатам из 1 группы. — так, вы двое, марш в караул! остальные, 5 минут до отбоя! Зигварт вышел из землянки. — Куда он постоянно уходит? — Спросил Гейдрих у Карла. — Я у него спросить сегодня, он сказать что уходит пить к унтер-офицеру, а потом приходит сюда спать, кстати нашего то унтер-офицера, зовут Калигари — Теперь ясно, почему я не вижу его спящим. Он ложится, когда я сплю, и встает, когда я сплю. Ладно, давай спать, а то завтра почта, жду не дождусь этого дня. Карл залез на верх а Гейдрих лег снизу, он закрыл глаза, сон настиг внезапно, Гейдриху ничего не снилось, он заснул как убитый.