Первый мёд

Первый мёд

С самого утра в княжеских палатах стояла непривычная тишина. Слуги ходили бесшумно, опустив глаза и не смея поднять их на маленького княжича. Яр, шести лет, сидел на лавке у холодного очага и смотрел в одну точку. Он уже знал, что его мать погибла.

Всеволод ушёл в поход две недели назад — не воевать, а договариваться. К северным рубежам прибыли послы от варяжского конунга, того самого, что искал союза с Русью и предлагал свои драккары в обмен на серебро и право проходить по речным путям. Это был хороший договор, выгодный для обоих: варяги получали доступ к торговым путям «из варяг в греки», а Велесовичи — боеспособную наёмную силу для защиты границ. Но среди варягов не было единства. Одни хотели мира и торговли, другие — добычи и новых земель, и слухи о том, что не все конунги согласны с этим союзом, долетали до Ладоги уже давно. Несмотря на это, всё должно было пройти мирно: смотр кораблей, обмен дарами, клятвы. Всё, что нужно для подтверждения договора.

И всё же на смотре что-то пошло не так. Флот, выстроенный для показа мощи, попал в сильное течение у выхода из залива — ветер переменился, и драккары понесло к балтийским рубежам, в воды, где хозяйничали балты. Те приняли корабли за вторжение и ударили без предупреждения. Их ладьи вынырнули из тумана, и первый же абордажный крюк впился в борт «Северного Вепря» — того самого драккара, что шёл впереди и вёз князя с женой. Всеволод рубился в первых рядах, но врагов было слишком много. Рогнеда, прикрывая спину мужа и раненых варягов, приняла удар, который предназначался не ей. Балтийская стрела вошла под левую лопатку. Она упала на колени, и Всеволод, прорвавшись к ней, подхватил жену на руки. Он держал её, пока она дышала, и ничем не мог помочь. Она попросила только об одном: «Не рассказывай Яру, как это произошло. Он ещё слишком мал, будет винить во всём тебя… Я хочу, чтобы он любил тебя, как я люблю».

И Всеволод не сказал.

Яр вырос, не зная, как умирала его мать. Но сейчас ему было шесть. Он сидел у очага и ждал отца.

Дверь отворилась, но вошёл не Всеволод. Велимир, младший брат князя, шагнул через порог и, не спрашивая разрешения, опустился на лавку рядом с племянником.

— Ты теперь один, Яр, — сказал он негромко, без притворной скорби. — Матери больше нет. Отец твой скоро уйдёт. И пока он воюет и заключает союзы, ты должен учиться быть сильным. Учиться слушать тех, кто рядом. Когда ты станешь князем, тебе понадобятся не только меч и покровитель. — Он помедлил, а затем крепко взял его ладошку. — Тебе понадобятся верные люди. Я стану одним из них.

Яр молчал. Он не понимал половины сказанного, но чувствовал: в этих словах есть что-то неправильное. Что-то, от чего хотелось отдёрнуть руку и уйти. Но он не ушёл. Он сидел, глядя в пустой очаг, и слушал, как дядя говорит о долге, о роде, о том, что наследник должен быть послушным и доверять старшим. Велимир говорил долго, и голос его становился всё мягче, всё вкрадчивее, обволакивая, как тёплый плащ в холодную ночь. А потом дверь снова отворилась.

Всеволод стоял на пороге. Он был в дорожном плаще, покрытом пылью и солью, и на лице его, осунувшемся и тёмном от горя, читалось такое выражение, что Велимир осёкся на полуслове. Князь не кричал. Он просто посмотрел на брата — долгим, тяжёлым взглядом, от которого тот поднялся и, не говоря ни слова, вышел.

Затем Всеволод опустился перед сыном на корточки. От него пахло дорогой, солью и горем, но голос был твёрд, как сталь клинка.

— Сын мой, не слушай его, — сказал князь.

Он взял ребёнка за руку — тёплую, ещё не знавшую рукояти меча — и вывел из пустого зала. Во дворе пахло осенью, сырой землёй и дымом. Отец остановился и снова присел перед ним, заглядывая в глаза.

— Твоя жизнь больше не будет прежней, — сказал он тихо. — Ты — наследник. И с сегодняшнего дня мир будет смотреть на тебя иначе. Тебе придётся стать сильнее и осторожнее, чем ты есть. Твой долг перед родом теперь — всё, что у тебя есть.

Всеволод помолчал, и в его взгляде мелькнуло что-то тяжёлое, давно решённое.

— Я должен отомстить за твою мать. И я уйду в долгий поход. Очень долгий.

Яр вздрогнул. Он ещё не понимал до конца, что все это значит, но холод, пробежавший по спине, уже сказал ему больше любых слов. Всеволод заметил это и сжал его руку крепче.

— Сын, при дворе больше не будет защиты, — продолжил он. — Я не смогу быть рядом. И вокруг тебя будут люди, которые присягнут тебе на верность. Но… не все из них будут верны. — Князь взял его вторую ладошку и сжал теперь обе его руки в своих, а затем взглянул на него своими ярко-голубыми глазами и произнёс серьёзно: — Ты должен научиться видеть их насквозь. И ты должен выдержать.

Он замолчал на мгновение, словно решая, стоит ли говорить то, что собирался. Затем продолжил — тише, но с какой-то особенной, непоколебимой уверенностью.

— Единственный, кто никогда не предаст тебя, — это покровитель рода. Твой мишка. — Яр в ответ на его слова впервые за весь этот долгий и мучительный день позволил себе искренне улыбнуться. Всеволод продолжил: — Он будет приходить к тебе во снах. И если он станет являться часто — знай: он желает, чтобы ты принял его. В такие дни принеси ему дикого мёда. Он любит мёд. Я сам приносил ему такой, когда был мальчишкой.

Он снова сжал руки сына, и в этом движении было столько сдержанной, суровой нежности, сколько мог вместить в себя этот человек.

— Помни об этом, Яр. Когда меня не будет рядом, когда ты останешься совсем один — обратись к нему. Он услышит. Он всегда слышит.

Яр не ответил — он не мог. Слёзы, которые он сдерживал весь день, наконец прорвались. Он уткнулся лицом в отцовский плащ, пропахший пылью и чужой кровью, и заплакал. Всеволод не сказал ни слова. Он просто обнял сына — крепко, молча, — и позволил ему плакать в последний раз, как ребёнку. Потому что завтра должна была начаться другая жизнь. Жизнь, в которой маленький княжич останется один.

На следующее утро Всеволод ушёл. Яр не видел, как он уходил, — проснулся, когда отца уже не было. Только пустая горница, холодный очаг и тишина, которая стала теперь его постоянным спутником. Он не плакал. Он помнил слова отца, сказанные накануне, и чувствовал, как они, словно зёрна, брошенные в землю, уже пускают корни где-то глубоко внутри.