Первый снег

Ноябрьский ветер задувал за ворот пальто, и Мари глубже спрятала нос в красном шарфе. Привычно ласковая осень объявила громкий бойкот жителям города и во всеуслышание провозгласила наступление суровой зимы. Моросящий искорками льда дождь взъерошил волосы и подол длинного пальто, сливающегося с окрасом выцветшей травы, и Мари поспешила поскорее скрыться в тоннелях метро, манящего своей теплотой.

Поездка от конечной до конечной, как и всегда, составит сорок минут с огрехами на остановки, и она будет дома к восьми. По средам она всегда возвращалась к восьми-восьми тридцати, что, между нами говоря, не очень её устраивало. Сидя в стенах университета, Мари с завистью поглядывала на студентов, незаметно, как им казалось, ускользающих с пар по парадной лестнице главного входа, куда выходили окна её маленькой аудитории, где вмещалось всего двадцать человек. Ей нравились такие занятия: уютные, тихие, немноголюдные из-за убежавших студентов, когда единственным светом за окном был одинокий жёлтый фонарь, а в аудитории ‒ тусклый проектор. Приглушённый свет и пустые парты окунали маленькую комнатку в ретушь старых французских фильмов с капелькой интимности, и эта капелька позволяла ей небольшие шалости.

Она могла залезть в душу другим людям, как змейка в птичье гнездо, и выползти оттуда, вдоволь полакомившись подробностями чужой жизни, почти незамеченной. Она любила подробности чужих жизней, наверно, оттого что не особо жаловала собственную. Что она? Уставшая женщина и не более, не то, что юные, пышущие жизнью, едва раскрывшиеся бутоны, сидящие за партами в её аудитории. Мари им очень завидовала. Они сидят с надеждами, с желаниями и страстью, без грешков прожитого и последствий собственных выборов, ведь эти выборы для них ещё только впереди, а они обязательно будут. Мари знала это, и потому любовалась этими невинными цветами с ещё большим наслаждением.

И всё же всю романтику этого вечера разрушил несносный ветер с крошкой льда. Мари ужасно на него злилась, ведь он испортил ей весь образ: песчано-кремовое приталенное пальто было покрыто бусинками воды, оставшимися от бывших льдинок, шарф беспорядочно свисал вниз, поскольку онемевшие пальцы Мари не смогли вновь повторить замысловатый узел из видео на You-tube, и от злости она и вовсе распустила его, содрав при этом покосившийся берет в тон, окончательно растрепав причёску.

Ладно, подумала Мари, семь часов вечера, середина рабочей недели, кто на неё обратит внимание? Да и зачем ей это внимание? И за что ей это внимание? Как уже было сказано, она уставшая женщина, а таким женщинам вполне свойственно иногда быть растрёпанными посреди рабочей недели.

Только едва она села на скамью посреди перрона, как она перестала быть уставшей. Сердце её забилось в два раза быстрее, волосы стали крепче и гуще, а щеки запылали стыдливым румянцем, сливавшимся с шарфом, так мягко подчёркивающим цвет её надутых губок. Ей снова шестнадцать, как и тому, кто сидит рядом с ней и слабо усмехается. Его улыбка не изменилась, да и всё остальное тоже, словно пятнадцать лет обошлись ему в один миг, такой долгий и тоскливый для неё, и незаметный ‒ для него.

‒ Привет.

Привычно растянутое «и» бьёт по сердцу, будто то ‒ бойцовская груша, и Мари с усилием сдерживает воодушевлённый вздох, застрявший где-то посреди трахеи.

‒ Привет, ‒ всё, на что хватает её тонкий подростковый голос.

‒ Какими судьбами?

Какими судьбами, мысленно повторяет она, и слова горьким послевкусием остаются на языке. Мари хочет рассказать ему свою судьбу. Как ждала его на остановках по пути в школу, как любила их прогулки зимой и драку снежками, как скучала по разговорам до ночи, когда завтра в школу, а домашка не сделана даже на процент. Как она перечитывала их переписки, как сладко ей было вспоминать, когда он притянул её к себе в трамвае чтобы она не упала, и как она корила себя за то, что не поняла намёка и не подалась на пару сантиметров вперёд. Как каждый день искала его по пути в университет, как у неё появилась привычка осматривать его остановку, и как после она нарочно стала смотреть в пол, проезжая мимо его дома.

Ей хотелось выпустить вихрь, который поднялся в грудной клетке и до боли тряс её ребра, словно те ‒ железные прутья в расшатанной решётке, где заперт опасный преступник, которого Мари не смогла приговорить к казни, но и выпускать не имела права. Обманчивая теплота метро проступила на её теле испариной, и Мари едва смогла выдавить из себя улыбку, надеясь, что этого будет достаточно для ответа.

‒ Работа, сам понимаешь. А ты?

Любопытство зудело на затылке ворохом мурашек, но Мари старалась вести себя сдержанно, словно эта встреча ничего не значила. Ей казалось, что он тоже едва держит себя в руках, но всё же скрывает своё волнение гораздо лучше Мари. У него всегда получалось всё лучше Мари.

‒ Да вот, приехал в командировку, ищу место, где остаться.

Точно, она только сейчас заметила маленький чемоданчик возле его ног, как всегда отстукивающих бешеный ритм. Может, позвать к себе на ужин? Нет, нет, бред какой-то, не теряй голову, Мари. Впустишь ты его, и что?

«И что?» ‒ эхом пронеслось в сознании.

‒ На сколько ты тут? ‒ безобидно поинтересовалась она, снимая перчатки.

‒ Да так, на пару дней только.

Его весёлый тон слегка слабеет, и Мари понимает, в чём дело, проследив за его взглядом, покрывающим кольца на среднем и безымянном пальце.