Перья и клыки

Глава 15. Прости

Дни после возвращения тянутся, как вязкая, серая патока. Время теряет свои очертания, сливаясь в одно бесконечное сегодня, наполненное приглушёнными голосами и запахом успокаивающего мятного чая, который тётя Ирис настойчиво заваривает каждое утро. Лора движется по квартире, как призрак в собственном доме. Её отражение в тёмных окнах кажется ей чужим – бледная девушка с огромными, испуганными глазами и слишком острыми скулами. Она спит урывками, проваливаясь в тревожные сны без сюжета, сотканные из ощущения падения и холода, и просыпается с тяжёлым сердцем и чувством давящей пустоты на краю сознания — там, где всегда было тёплое, живое присутствие Адепта. Теперь там лишь звенящая тишина, и эта тишина оглушает сильнее любого крика, она ввинчивается в мозг, подчёркивая её абсолютное одиночество.

Она стоит у окна своей комнаты, прижавшись лбом к холодному стеклу и глядя на мокрые крыши Истарена, утопающие в вечной сырости. Город живёт своей жизнью: гудят машины, спешат куда-то безликие фигуры под зонтами, но для Лоры весь этот мир кажется далёким, словно она смотрит немое кино через мутное стекло. Её руки машинально гладят мягкую, белоснежную шерсть Зефира, который свернулся у неё на коленях. Его тихое, вибрирующее мурлыканье — единственный живой и настоящий звук в этой оглушающей тишине, якорь, который не даёт ей окончательно раствориться в апатии. Тётя Ирис, видя её состояние, старается не лезть с расспросами, лишь вздыхает и подсовывает тарелку с супом, которую Лора едва ковыряет ложкой, не чувствуя ни вкуса, ни голода.

Неопределённость терзает её, как медленный яд. Рин и Элвин отступили, и она не может их винить. Эврика в больнице, её состояние всё ещё вызывает опасения. А Марло… мысль о нём — как незаживающая, ноющая рана. Она всё ещё пытается найти ему оправдание, прокручивая в голове сотни сценариев. Может, они угрожали его семье? Может, его пытали? Она отчаянно убеждает себя, что он не мог предать их по своей воле, что тот Марло, который прикрывал её и пытался всех примирить, всё ещё существует где-то глубоко внутри. Эта мысль — единственная соломинка, за которую она цепляется в океане предательства и потерь. А Кейран… она не видела его с той ночи в участке, и это одновременно и облегчение, и причина смутной, подспудной тревоги.

На третий день Лора больше не может выносить удушающего кокона из заботы тёти и четырёх стен. Ей нужен воздух, движение, иллюзия контроля над собственной жизнью. Она натягивает джинсы и старую серую толстовку с капюшоном, шепчет тёте, что ей нужно пройтись, и выходит из квартиры. Дверь за ней захлопывается с глухим стуком, отрезая её от тепла и уюта. Коридор встречает запахом пыли, старого дерева и какой-то вечной промозглости. Она делает несколько шагов к лестнице и замирает, как дикий зверёк, почуявший опасность.

Боковым зрением она улавливает движение — тёмная тень мелькает на лестничном пролёте ниже, на долю секунды вырисовывается силуэт плеча в чёрном пальто, и тут же бесшумно скрывается за поворотом. Сердце ухает куда-то вниз, к ледяным ступням. Паника волной подкатывает к горлу, обжигая холодом. Они пришли. Снова. Её пальцы инстинктивно сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. Но затем, сквозь панику, она ощущает его. Знакомую, холодную и острую, как осколок звёздного льда, энергию. Это не они. Это Кейран.

Она выдыхает, опираясь спиной о холодную, обшарпанную стену. Дыхание дрожит. Он следит за ней. Все эти дни, пока она сидела взаперти, он был где-то рядом, невидимой тенью, молчаливым стражем, охраняя её, пока она пыталась склеить осколки своего мира.

Чувство, которое она испытывает, сложное и противоречивое, как запутанный узел. С одной стороны — раздражение от его вездесущности, от этого молчаливого контроля, от ощущения, что она под постоянным надзором. С другой — неожиданное, почти постыдное чувство защищённости, тонкая ниточка тепла в её ледяном коконе одиночества. Она не одна. Хоть она и не хотела его помощи, он всё равно был здесь. Лора решает сделать вид, что ничего не заметила, и медленно спускается по лестнице, ощущая его незримое присутствие, пока не выходит на улицу.

Город встречает её сыростью и гулом. Лора идёт бесцельно, ноги сами несут её по знакомым улицам, мимо витрин, в которых отражается её бледное, похудевшее лицо с тёмными кругами под глазами. Она доходит до старого сквера, где скамейки мокры от недавнего дождя, а голые ветви деревьев тянутся к серому, безрадостному небу, как костлявые руки молящих о пощаде. Она садится на одну из скамеек, обхватив себя руками, и смотрит на играющих вдалеке детей. Их смех кажется ей звуком из другой, давно потерянной жизни.

— Лора.

Этот голос. Спокойный, ровный, без эмоций. Но она узнала бы его из тысячи. Она медленно поворачивает голову, и её сердце на миг замирает. На дорожке, в нескольких шагах от неё, стоит Марло.

Он выглядит иначе. Та же одежда, то же знакомое лицо, но пропала его вечная неуверенность, его сутулость, испуганный взгляд, который она так привыкла видеть. Теперь в его глазах — холодный, расчётливый блеск. Он стоит прямо, его плечи расправлены. Он больше не похож на жертву.

— Марло, — шепчет она, её сердце пропускает удар. Радость от того, что он жив и невредим, борется с подступающим, липким ужасом. — Что с тобой случилось? Где ты был? Их нужно найти, наказать…

— Успокойся, Лора, — его тон ровный, почти снисходительный. Он подходит ближе и садится рядом на скамейку, но на безопасном расстоянии, словно боится испачкаться. — Никого не нужно наказывать.

Она смотрит на него, не понимая. Его спокойствие пугает. Он не пытается оправдываться, не просит прощения. В нём нет и следа раскаяния.

— Я пришёл предложить тебе выбор, — продолжает он, глядя прямо перед собой на серую гладь лужи, в которой отражается небо. — Ты видела их силу. Видела, на что они способны. Зачем бороться, Лора? Это бессмысленно, как пытаться остановить лавину голыми руками. Присоединяйся к тем, за кем будущее.