Перья и клыки

Глава 17. Раскол

Чёрный седан скользит по мокрому шоссе, разрезая густую, почти материальную пелену утреннего тумана, который стелется над дорогой, словно призрачное молоко. Кажется, сам мир затаил дыхание. Дворники монотонно скребут по лобовому стеклу, смахивая мелкую изморось, их ритмичный скрип — единственный звук, нарушающий тяжёлую, наэлектризованную тишину в салоне. Лора сидит на пассажирском сиденье, вжавшись в холодную кожу кресла. Она смотрит на проносящиеся мимо размытые силуэты деревьев. Каждое из них кажется ей знакомым и одновременно чужим, как и весь этот путь в её прошлое — в место, которое она любила и которого теперь панически боится.

Картины, одна страшнее другой, проносятся в её сознании, как бесконечный фильм ужасов: лицо матери, искажённое страхом; тёмные, безликие фигуры, утаскивающие её в непроглядную ночь; звенящая пустота, которая остаётся после. Она сжимает руки в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони, оставляя багровые полумесяцы следов.

Страх — холодный, вязкий, как болотная жижа — грозит поглотить её, затопить, утащить на дно, где нет ни света, ни воздуха. Но рядом с ним, словно его зеркальное отражение, поднимает голову другое чувство. Ярость. Горячая, ослепляющая, чистая ярость на тех, кто посмел нарушить границы её мира, кто посмел тронуть её семью. И на саму себя — за то, что не смогла их защитить, за то, что её странный, опасный мир, как чума, вломился в их тихую, размеренную жизнь.

Тишину прерывает резкий, требовательный сигнал входящего вызова, и на дисплее в приборной панели высвечивается имя «Капитан Харрисон». Кейран нажимает кнопку на руле, включая громкую связь, и салон наполняет недовольный, пропитанный табачным дымом голос начальника.

— Хейн, какого чёрта ты не в отделе? У нас тут дело о похищении висит! Родители той виолончелистки обивают пороги, а ты решил устроить себе выходной на природе?

Лора замирает и искоса смотрит на Кейрана. Его профиль неподвижен, как будто вырезан из гранита. Он сосредоточен на дороге, и лишь его пальцы, сжимающие руль чуть крепче, выдают внутреннее напряжение.

— Я не в городе, капитан, — ровным тоном отвечает он. Голос спокоен до неестественности. — У меня неотложное личное дело. Я вернусь к расследованию, как только смогу.

— Личное дело?! — голос Харрисона в динамиках почти срывается на крик. Лоре кажется, что она может почувствовать, как он багровеет на том конце провода. — У нас человек пропал, возможно, убит, Хейн! Это работа полиции, а не «личное дело»! Ты в своём уме? Возвращайся в город. Немедленно. Это приказ.
— Я не могу, сэр, — так же спокойно отвечает Кейран. В его голосе нет и тени неповиновения или вызова, лишь холодная констатация факта, которая, кажется, бесит начальника ещё больше, чем открытый бунт. — Как только я закончу, я займусь делом о пропаже студентки. Лично.

В трубке на несколько секунд повисает тяжёлая тишина. Слышно, как Харрисон скрежещет зубами, а затем выдыхает с шумом.

— Ладно, Хейн. Но если из-за твоих «личных дел» мы упустим след, я с тебя шкуру спущу. Лично.

Звонок обрывается, и в машине снова воцаряется тишина, но теперь она другая. В ней нет прежнего напряжения. Лора смотрит на дорогу, но видит лишь одно: Кейран, обязанный служить закону и выполнять приказы, только что без колебаний пожертвовал своей карьерой и репутацией ради неё. Ради спасения её матери. Он поставил её личную трагедию выше своего долга, своего привычного мира. Эта мысль ошеломляет её, смешивая чувства в тугой, горячий узел в груди. Благодарность борется с укоренившимся недоверием, а рождающаяся, пугающая симпатия — со страхом. Она ничего не говорит, лишь глубже вжимается в кресло и отворачивается к окну, пряча от него своё лицо.

В это же время, в залитой стерильным утренним солнцем палате, которая уже не кажется такой враждебной, Рин аккуратно чистит апельсин для Эврики. За прошедшие дни она стала здесь почти своей. Медсёстры перестали смотреть на неё с подозрением и даже оставляли ей чай в сестринской, а старик из соседней палаты неизменно подмигивал ей, когда она проходила мимо. Рин приходит каждый день, как на работу. В первые дни после нападения она просто сидела у кровати Эврики, которая была без сознания, и молчала. Её раздирало на части острое, как битое стекло, чувство вины. Она прокручивала в голове момент нападения сотни, тысячи раз: как тени сгустились в подвале, как в воздухе запахло озоном и чужим, первобытным страхом, как она пыталась создать защитный барьер, но её сил не хватило, энергия утекла сквозь пальцы, как песок. Один из нападавших отшвырнул её в сторону, она ударилась головой о стеллаж, и последнее, что помнила перед тем, как потерять сознание — это как Эврика, хрупкая, но несгибаемая, пыталась дотянуться до сигнальной кнопки.

Рин перестала использовать свои способности. Они казались ей грязными, бесполезными, приносящими лишь боль и разрушение. Она обрубила все старые контакты, сменила номер телефона, пытаясь жить как обычный человек, найти работу в каком-нибудь кафе. Но прошлое не отпускало.

Когда Эврика очнулась, Рин была готова к упрёкам, к обвинениям. Но пожилая женщина лишь слабо улыбнулась ей и взяла за руку. Её ладонь была сухой, как осенний лист, но тёплой.

— Сила — это река, дитя моё, — прошептала она хрипло. — Ты пыталась построить из неё плотину, но реку нельзя остановить. Её можно лишь направить в нужное русло.

И она начала учить её. Эврика, даже будучи слабой и прикованной к постели, обладала огромной внутренней мощью. Она объясняла Рин, что её дар — это не только разрушительные разряды энергии. Это умение чувствовать живое. Она учила её, как с помощью своей силы можно облегчить пульсирующую боль, просто положив руки на ноющую спину старой соседки по палате. Как можно очистить тяжёлую, пропитанную страданием атмосферу больничной палаты от негативной энергии, просто изменив её вибрацию своим спокойным и чистым намерением.

— Борьба истощает, — говорила Эврика однажды вечером, глядя на Рин своими мудрыми, всё понимающими глазами, в глубине которых, казалось, отражался свет сотен прожитых жизней. — Она забирает, опустошает, ожесточает. Но созидание и исцеление — наполняют. Ты должна найти свой источник, дитя. Не вовне, а внутри себя.