Перья и клыки

Глава 30. Вместе

Мир возвращается постепенно, фрагментами, как собирающийся из осколков витраж. Сначала — ощущение собственного тела, тяжёлого, неповоротливого, почти чужого, как неудобный скафандр, который стал безнадёжно мал. Потом — холод. Пронизывающий, въедливый до костей холод мокрого асфальта, на котором она сидит, прислонившись спиной к шершавой кирпичной стене глухого переулка.

Лора почти буквально пытается научиться ходить заново. Она с усилием, словно поднимая нечто невообразимо тяжёлое, поднимает свою руку, смотрит на неё, переворачивает, сгибает и разгибает пальцы. Такие знакомые, и такие странно чужие. Она ставит одну ногу, потом, помедлив, вторую, и, опираясь обеими руками о влажную стену, пытается встать. Ноги не слушаются, дрожат мелкой, противной дрожью, как у новорождённого оленёнка. Она переставляет их, почти не чувствуя, как будто они принадлежат кому-то другому.

«Ну же, соберись, — мысленно отчитывает она себя. — Хватит. Ты слишком долго была просто ветром».

Она стоит, тяжело дыша, опираясь о стену, и смотрит на вечерний Истарен. С низкого, жемчужно-серого, почти перламутрового неба начинают падать первые, ленивые, крупные снежинки — пушистые, похожие на клочки белого лебяжьего пуха. Они бесшумно ложатся на чёрные, оголённые ветви деревьев, на блестящие от влаги крыши домов, на её тёмные, спутавшиеся волосы, и тают, оставляя капельки холодной, чистой воды на коже. Зима пришла. Сколько времени прошло? Она потеряла счёт — недели и месяцы слились для неё в один непрерывный поток информации, в бесконечный шёпот чужих мыслей и болей, которые она пыталась облегчить.

Лора косится в сторону своего дома, до которого рукой подать. Окно на её этаже горит тёплым, уютным, манящим жёлтым светом. Там — жизнь, её тётя, возможно, родители. Но идти туда ещё рано. Слишком рано. Она не готова к вопросам, к объятиям, к слезам. Не сейчас. Чуть позже, нужно прийти в себя. Она медленно, шатаясь, идёт по улице. Каждый шаг — усилие воли, приказ, который мозг посылает непослушным мышцам. Но с каждым шагом она всё лучше чувствует своё тело. К тому времени, как она доходит до полицейского участка, её походка уже почти уверенная.

Она толкает тяжёлую дверь и заходит внутрь, инстинктивно кутаясь в свою кофту и боясь пересечься с ним. С Кейраном. Он наверняка зол на неё, считает, что она бросила его. И, возможно, он прав. Она проходит к дежурной стойке.

— Можно мне листок и ручку? — её голос, который она не использовала так долго, звучит хрипло, надтреснуто и непривычно.

Дежурный офицер, усатый мужчина с усталым, одутловатым лицом, поднимает на неё сонный взгляд и на мгновение замирает. Он вглядывается ей в лицо, его брови хмурятся. Он определённо узнаёт её, но не может вспомнить, откуда, пожимает плечами и молча протягивает ей дешёвый блокнотный лист и шариковую ручку.

Лора быстро, почти неразборчивым, торопливым почерком пишет на листке адрес и имя — имя того самого главы секты, создателя искажённых, которых они поймали. Она складывает листок и передаёт его дежурному.

— Он — глава тех, кого поймали в лесу, — говорит она, и, не дожидаясь ответа или новых вопросов, быстро разворачивается и уходит, оставляя ошеломлённого офицера смотреть ей вслед, держа в руках странную записку.

Снег усиливается, превращаясь в густую, тихую метель. Лора идёт по улицам, и ноги сами несут её к знакомому, родному месту. Книжный магазин «Совиный Лист» уютно светится в наступающих синих сумерках, как маленький маяк в снежной буре. Она толкает дверь, и над её головой тихо и мелодично звякает колокольчик.

За прилавком, окружённая банками с травами, старинными книгами и связками сушёных цветов, стоит Рин. Она изменилась. Больше никакой кожаной куртки, никакой агрессивной, защитной энергии. На ней простая светло-коричневая кашемировая кофта и удобные белые штаны. Она поднимает голову от деревянной ступки, в которой что-то толчёт, и замирает.

— Лора?.. — шепчет она, её глаза наполняются слезами.

Лора пытается улыбнуться, но губы её не слушаются, получается лишь жалкое, дрожащее подобие улыбки. Рин, не говоря больше ни слова, облетает прилавок и крепко, отчаянно, почти до боли обнимает её. Лора обнимает её в ответ, утыкаясь лицом в её мягкое плечо и вдыхая знакомый, успокаивающий запах трав и чего-то ещё — спокойствия, силы и умиротворения.

— Мы так волновались... мы думали... — бормочет Рин, отстраняясь и вглядываясь в её лицо, словно боясь, что она — лишь мираж.

Из задней комнаты выходит Эврика. Она почти не изменилась, лишь в её глазах, кажется, стало ещё больше мудрости и света. Она не удивлена. Она смотрит на Лору и тепло, по-доброму улыбается.

— Я рада видеть тебя дома, дитя. Я знала, что ты вернёшься.

— А где Элвин? — спрашивает Лора.

— Элвин теперь с Адель, — отвечает Рин, возвращаясь за прилавок. — Они работают на какое-то магическое учреждение. Пытаются поддерживать баланс в этом сумасшедшем мире.

Рин предлагает Лоре чай, говорит, что у неё есть особые травы, которые помогут восстановить силы. Но Лора, улыбнувшись, качает головой.

— Мне пора идти.

Она медленно направляется к своему дому. Снег валит плотными хлопьями, укрывая город белым покрывалом. Она заходит в свой подъезд и недоумённо смотрит на почтовую ячейку. Та забита до отказа, из неё торчат уголки газет и рекламных буклетов. Тётя, видимо, ничего не забирала все эти месяцы.

Лора открывает ячейку и начинает вытаскивать скопившуюся, ненужную макулатуру. На холодный плиточный пол падает маленький, сложенный вчетверо, пожелтевший листок. Лора, зажав кипу почты под мышкой, поднимает его. Это записка. Знакомый, торопливый почерк. Марло.

«Лора. Я не знаю, прочтёшь ли ты это когда-нибудь. Прости меня. Я был слаб и напуган. Та часть меня, что сидела с вами за столом в подвале, была настоящей. Мне нравилось быть частью вашей группы. Прости, что я всё разрушил. Мне жаль, что мы больше никогда не сможем снова сесть за этот стол. Прощай. М.»