Пёс Крэйзи и училка-недотёпа на страже миров

3. Оранжевый мир серого цвета

Я держусь за поручень и болтаюсь при каждом повороте троллейбуса, в ногах удивительная слабость, под мышкой что-то теплое и мягкое.

– Садитесь, а то упадете, – кто-то тянет меня за полу одежды.

Послушно сажусь на место, которое мне уступила милая девушка в очках. Вынимаю теплое из-под мышки, кладу на колени. Это черный кот с обгрызенным ухом, смотрит на меня знакомыми янтарными глазами. Но самое страшное – руки, которыми я держу кота: сморщенные, коричневые с желтыми ногтями. У меня не может быть таких рук! А еще в паху точно есть что-то несанкционированное! Скукоженной рукой провожу по груди: впалая грудная клетка, выпирающие, словно на стиральной доске, ребра. Нет! Где мои нежные белые «девочки»? Ору долго и протяжно, но про себя. Вокруг же люди. Блин, когда этот сон закончится?

– Дедуля, вы просили напомнить: вам через одну остановку выходить, – говорит милая девушка. – Будьте аккуратней, там разлом идет через всю улицу.

Дедуля?

– Спасибо, красавица, – отвечаю жутким скрипучим голосом.

Выхожу из салона троллейбуса, оглядываюсь. Людей здесь практически нет, вся жизнь города сосредоточена там, куда направился троллейбус. Хочется броситься за ним бегом. Каким-то чутьем ощущаю, что впереди опасность. Там не горят фонари и ощущение бездны. Небо сереет, скоро станет совсем темно. Но мне надо туда.

А еще тут какой-то чужой воздух. Тяжелый, невкусный, заходит в легкие так, что приходится думать о каждом вдохе.

– Тимофей, не ходи туда. Дом уже наполовину развалился.

Вижу женщину в мохеровом берете, розовые шерстинки стоят дыбом. Откуда-то знаю, что это Нина, бывшая соседка.

– Как Настасья-то, еще не упокоилась? – спрашивает с сочувствием.

Да, просто королева деликатности. Хотя понимаю, она правда не желает зла. Лучше Настеньке было бы умереть.

Бросаю кота на землю, и медленно бреду вперед. Черное недоразумение увязывается за мной. Что ему надо? Это не мое животное, не пойму, как оно у меня оказалось. В теле непривычная слабость: колени поскрипывают при каждом шаге. Я что, правда старый дед? Сон, просто дурацкий сон.
С каждым шагом приближаюсь к пропасти. Холод гуляет по спине, дыхание учащается. Я не вижу разлома, но чувствую, что с каждым шагом приближаюсь к всепоглощающей пустоте. Вот и мостик с деревянными поручнями, слишком хлипкий, чтобы ему довериться.

Стоп! Я – Ника Стрельцова, до смерти боюсь высоты. Я – Тимофей Савельев, никогда из-за высоты не переживал. А сейчас я и вовсе не боюсь никого и ничего. И мне плевать на иномирянку, что поселилась в моей голове и страдает из-за потери сисек.

Я берусь за поручень и иду вперед. Чуть не спотыкаюсь о черного кота, который путается у меня под ногами на шатком мосту. Подо мной такой глубокий разлом, что дна не видно. Сизая дымка поднимается откуда-то из снизу. Кажется, бездна гудит и хочет что-то сказать. Хорошо, что это тело Тимофея, я бы сюда в жизнь не полезла.

Без труда преодолеваю шатающуюся переправу. Теперь до дома рукой подать. Кот продолжает бежать рядом, как послушная собака, мой Крэйзи никогда так себя не вел. Кругом какие-то развалины, в которых угадываются дворы, детские площадки. Навстречу вываливается человек пять совсем еще молодых гопников. «Мародеры», – думает про себя Тимофей. Я внутренне сжимаюсь. Ах, да, я же не синеокая блондинка, а древний дед, авось, пронесет. Нет, не проносит.

– Эй, старый пень! – кричит вихрастый, весь в джинсе, словно вылез из восьмидесятых. – Топай отсюда, это наша территория!

– Я иду к себе домой, – отвечаю то ли я, то ли Тимофей.

– Нету больше здесь твоего дома! Вали обратно.

– Ребята, дайте пройти, – миролюбиво говорит дед.

Но шантропа начинает наступать. Дался им этот старик? Вдруг Тимофей из-за пояса брюк достает пистолет и направляет на вихрастого.

– Пустите меня домой! – старческий голос срывается.

Вихрастый отступает, но потом понимает, что не имеет права упасть перед своим «воинством» лицом в грязь.

– У тебя на курок-то сил нажать хватит? Да и это не настоящий пистолет, так, травмат. Очки-то дома забыл?

– Мальчик иди подобру-поздорову, я – точно попаду, – это уже говорю я, Ника Стрельцова, но голосом Тимофея.

Краем глаза вижу, что двое заходят с разных сторон. Я не имею права позволить им даже тронуть Савельева, он такой старый, что точно сразу развалится. Поднимаю руку и стреляю в вихрастого, который тут же падает навзничь, затем в правого парня, затем в левого, двое последних бросаются наутек.

Прохожу мимо тихо лежащего главаря, плюю. Нет, это уже не я, это дед.

– Нечего притворятся, – говорю, – и наживаться на чужом горе.

Я точно знаю, что стрельнула в него маленьким металлическим шариком, и его жизни ничего не угрожает. Из травмата можно убить, если зарядить в глаз, или в артерию, или непосредственно в сердце, сбив его ритм, но я туда не попала, это я точно знаю. Даром что ли я Стрельцова? На меткость никогда не жаловалась.

Тимофей начинает плакать, но не из-за поверженных бандюганов, он увидел свой старый трехэтажный дом. Здание разрушено с одной стороны, подъезд, где находится квартира Савельевых, еще цел. Старик смело входит туда, а я вот боюсь, что стены обвалятся, но выбора у меня нет.

Тимофей открывает дверь, обшитую клеёнкой, заходит в крошечную прихожую. На входе – деревянная обувница со скамеечкой, чтобы Настеньке было легко обуваться. Старые истертые полы, выгоревшие обои, на стене – часы с кукушкой, далее сервант с нехитрой посудой.

Я чувствую, как старое сердце начинает тяжело ворочаться в груди. Савельев надеялся, что помрет здесь, в родных стенах, вместе со своей ненаглядной Настенькой. А теперь его жена немощная лежит в квартире сына, задыхаясь от напасти, навалившейся на всю планету, а злая сноха еле терпит стариков.

Тимофей прошел в комнату, уселся на зеленый скрипучий диван. Он что, тут помирать запланировал? А как же я? Невесть откуда взявшийся черный кот рыскает по комнате, все обнюхивает, точно что-то ищет, вдруг он срывается и бежит на кухню. Оттуда раздается его радостный вопль. Я встаю с дивана и шаркаю за ним. Кот трется об ноги, затем запрыгивает на табурет, дальше на стол.