Пешка в его игре

Глава 1. Похищение

Тьма была не просто отсутствием света — она давила на глазные яблоки, вдавливала их в череп, заставляла думать, что я ослепла. Но нет. Глаза открыты. Просто вокруг ничего нет. Или я ничего не вижу из-за ткани, грубо прилепленной к лицу? Руки — они существуют отдельно от меня, потому что я не чувствую пальцев. Только онемение, переходящее в жгучую боль, когда пытаюсь пошевелиться. Запястья стянуты чем-то жестким, пластик или ремень, впивается в кожу при каждой попытке вырваться.

И запах. Первое, что возвращает меня в реальность — запах. Кровь. Не моя. Чужая, старая, въевшаяся в деревянный пол или ткань — я не знаю, где нахожусь. Смесь железа, дешевого антисептика и еще чего-то сладковато-приторного, отчего желудок сжимается в узел. Горелая проводка? Или дым от сигарет, забитый в щели.

Фургон. Я поняла это по движению. По тому, как мое тело перекатывается с бока на бок при каждом повороте, как глухо стучат колеса на стыках асфальта. Подо мной что-то жесткое, резиновый коврик или брезент, пропитанный влагой. Не холод — скорее липкая сырость, какая бывает в подвалах после потопа.

Последнее воспоминание рубленое, как неудачный разрез: операционная, зеленая стена ординаторской, чей-то силуэт в дверях. Я подумала: «Наверное, санитар». Потом укол в шею — резко, не профессионально, сломанная игла? Я успела почувнуть металлический привкус во рту прежде, чем пол ушел из-под ног.

Сейчас язык распух, во рту вата. Кляп? Да, что-то засунуто между зубов, полоска ткани, намотанная на голову и завязанная сзади. Я могла бы кричать, но звук утонет в собственном горле.

— Очнулась.

Голос справа. Хриплый, равнодушный, как у мясника, который перебирает туши. Я не могу повернуть голову — мышцы шеи одеревенели, каждое движение отдает искрами в позвоночник.

— Молчит, — говорит другой, с акцентом, который я не разберу. — Может, еще уколоть?

— Не надо. Ворон сказал: доставить живой и в сознании. Через полчаса будем на месте.

Ворон. Имя падает в темноту, как камень в колодец. Я не знаю этого имени. Но то, как они его произнесли — с заминкой, с уважением пополам со страхом, — заставляет сердце биться где-то в горле.

Я пытаюсь согнуть пальцы. Получается. Значит, паралич проходит. Пластиковые стяжки на запястьях, я чувствую их край — острый, может, перерезать о металлический край скамьи? Медленно, не привлекая внимания, я пододвигаю руки к ребру сиденья. Холодный металл, шершавый, есть заусенцы. Тру запястьем — больно, но стяжка не поддается.

— Шевелится, — замечает первый. — Живучая.

— Ворон сказал: хирург. Они все такие. Привыкли бороться за жизнь. Даже за свою.

Смешок. Короткий, без эмоций.

Я закрываю глаза. Бесполезно — под повязкой все равно темно. Но так легче сосредоточиться. Дыхание. Ритм. Вдох на четыре, выдох на шесть. Этому учили на первом курсе анестезиологии: когда пациента накрывает паника, твое спокойствие — единственное лекарство. Сейчас я сама себе пациент.

Они везут меня к Ворону. Кто этот Ворон? Имя звучит как кличка. Или псевдоним. В моем мире, в больничных коридорах, у нас были клички — Топор (хирург, который слишком любил ампутации), Доктор Смерть (патологоанатом с черным юмором). Но это — другое. Ворон. Жесткое, черное, хищное.

Фургон замедляется. Гравий под колесами, потом бетон, потом полная тишина, только гул мотора отражается от стен. Мы въехали в здание. Я чувствую по смене давления: закрытое пространство, гараж или ангар. Глохнет двигатель. Хлопают двери.

— Тащите ее.

Меня хватают за плечи, под мышки, волокут как куклу. Ноги не слушаются — они затекли, иголки бегают по икрам. Я натыкаюсь на ступеньку, кто-то матерится, подхватывает за талию. Рука — чужая, горячая, скользит по ребрам, сжимает грудь случайно, без всякого смысла. Просто удобнее тащить. Но меня передергивает, и я издаю звук — сдавленный, звериный, сквозь кляп.

— Заткнись.

Лифт? Двери открываются с шипением, нас вталкивают, я чувствую движение вверх. Пахнет озоном и машинным маслом. Три этажа? Пять? Счет теряется.

Когда двери открываются снова, воздух меняется. Здесь холодно. Стерильно. Запах формальдегида и хлорки — больничный, знакомый до омерзения. Я знаю этот запах. Он преследует меня с ординатуры. Но здесь он гуще, агрессивнее, как в прозекторской.

Меня ставят на ноги. Веревка на лодыжках? Нет, просто стяжки, но я чувствую, что идти могу. Кто-то срывает повязку с глаз.

Свет бьет как пощечина. Я жмурюсь, слезы текут сами собой. Передо мной — коридор. Белые стены, белый пол, люминесцентные лампы под потолком, от которых гудит в зубах. Ни окон. Ни дверей, кроме одной — в конце, железной, с круглым иллюминатором как на подводной лодке.

— Магистр Ворон ждет, — говорит тот, с акцентом. Я наконец вижу его — бритоголовый, широкий, на шее татуировка, цифры. Он не смотрит на меня. Он смотрит куда-то поверх моего плеча, как будто я мебель.

— Она еще в кляпе, — замечает второй, пониже, с родимым пятном на щеке.

— Пусть. Ворон сам решит.

Меня толкают в спину. Я делаю шаг, второй. Ноги дрожат, но я не падаю. Не сейчас. Не перед ними. Это единственное, что осталось — не показать страх. Врач не боится крови. Врач не боится смерти. Я повторяю это как мантру, но внутри все кричит: ты понятия не имеешь, куда попала.

Железная дверь открывается с гидравлическим вздохом. Я вхожу.

Кабинет. Большой. Темный, несмотря на лампы. Стены в деревянных панелях — неожиданно, после стерильного коридора. Пахнет старыми книгами, табаком и чем-то металлическим, что я не могу определить. В центре — стол. За столом — он.

Магистр Ворон.

Я ожидала увидеть кого-то огромного, звероподобного, с лицем в шрамах. Но он… другой. Мужчина лет тридцати пяти, темные волосы зачесаны назад, острые скулы, губы тонкие, почти невидимые в полумраке. Он одет в черную водолазку и серый пиджак, без галстука. Дорого. Просто. И так, что становится понятно: он не нуждается в униформах, чтобы внушать страх.