Пески моего сердца

Глава 6. Шрамы под тканью

День выдался необычно жарким даже для Аль-Халида. Солнце стояло в зените, выжигая всё живое, и дворец, обычно полный тихого движения, погрузился в дневную дрёму. Анна укрылась в библиотеке — прохладной, полутёмной комнате с высокими стеллажами, заполненными книгами на арабском, французском, английском. Здесь пахло старой бумагой, кожей и лёгкой горечью мирры.

Она читала — не для развлечения, а чтобы отвлечься. От мыслей. От воспоминаний об ужине. От его взгляда, который преследовал её даже во сне.

Но спустя час она почувствовала: она не одна.

Зайед вошёл бесшумно, как тень. Он был одет в простую белую дишдашу, без оружия, без знаков власти. Только мужчина, ищущий тень в самую жару дня. Но что-то в его походке было не так. Он двигался осторожно, почти скованно — особенно правой рукой.

— Ты читаешь Рильке? — спросил он, подходя ближе. Голос был ровным, но в нём чувствовалась напряжённость.

— Да. «Сонеты к Орфею». Ты знаешь его?

— Немного. Мать читала мне на ночь. До того… как всё изменилось.

Он не стал уточнять. Она не стала спрашивать.

Он опустился в кресло напротив, и в этот момент дишдаша слегка сместилась на плече — и она увидела.

Под тканью, у основания ключицы, виднелся шрам. Не тонкая полоска, а грубый, перекошенный рубец, будто кожу когда-то разорвали, а потом с трудом зашили. И ещё один — ниже, почти у ребра, скрытый складкой ткани, но угадываемый по тому, как он слегка придерживал бок.

Анна замерла.

— Что случилось? — вырвалось у неё.

Он мгновенно натянул ткань обратно, движение было резким, почти защитным.

— Ничего, что должно тебя волновать.

— Это не «ничего». Ты хромаешь. Ты сжимаешь челюсть, когда встаёшь. Ты…

— Хватит, — оборвал он, но без гнева. Скорее — с усталостью. — Моё тело — не твой предмет изучения.

— Я не изучаю. Я вижу.

Он посмотрел на неё — и в его глазах мелькнуло что-то хрупкое. Уязвимость. Та самая, которую он так тщательно прятал.

— Видеть — значит хотеть исцелить. А я не нуждаюсь в исцелении.

— Все нуждаются.

— Не все заслуживают.

Она встала и подошла к нему. Медленно. Осторожно. Как к раненому зверю.

— Позволь мне просто… быть рядом.

— Зачем?

— Потому что боль не должна быть такой одинокой.

Он закрыл глаза. На мгновение. Достаточно, чтобы она заметила, как дрогнули его веки.

— Ты не понимаешь, — сказал он тихо. — Эти шрамы — не просто следы от пуль или клинков. Они — напоминания. О том, что доверие убивает быстрее, чем пуля. Что любовь — лучшая приманка для предателей. Что даже те, кто клянётся тебе в верности, могут продать твою жизнь за мешок золота… или за другого мужчину.

Анна не отступила.

— А если я не хочу ни золота, ни власти? Если я просто хочу знать, что ты живой?

Он открыл глаза. Посмотрел на неё — долго, пристально.

— Ты уже слишком много хочешь.

Она протянула руку. Не к шраму. Просто — к его ладони, лежащей на подлокотнике кресла.

— Дай мне коснуться тебя. Не как шейха. Не как пленника твоих правил. Просто… как человека.

Его пальцы слегка дрогнули. Но он не позволил ей прикоснуться. Вместо этого резко встал.

— Не делай этого, Анна.

— Почему?

— Потому что, если ты коснёшься меня сейчас… я не смогу остановиться. А я ещё не готов.

— К чему?

— К тому, чтобы снова поверить, что можно быть тронутым — и не быть разрушенным.

Он повернулся к окну, спиной к ней. Солнечный свет выхватывал контуры его фигуры — сильной, но сгорбленной под невидимой ношей.

— Уходи, — сказал он. — Пока я ещё могу отпустить тебя.

Но она не ушла. Стояла позади него, чувствуя, как между ними висит всё то, что нельзя сказать вслух: желание, страх, боль, надежда.

И тогда она сделала то, что он не мог запретить.

Она прошептала:

— Я уже коснулась. Не рукой. Сердцем.

Он не обернулся. Но плечи его слегка опустились — будто он наконец позволил себе выдохнуть.

За окном ветер принёс запах жасмина.

И в этой тишине, среди книг и теней, шрамы под тканью впервые за много лет перестали быть только его.

Они стали их общими.