Пески моего сердца

Глава 12. Обручение

Письмо пришло через шесть недель.

Не от Зайеда. От Фариса. Сухое, официальное, без эмоций:

«Его Высочество шейх Зайед ибн Рашид Аль-Халид объявил о помолвке с принцессой Лейлой бинт Халиф из соседнего эмирата. Церемония состоится в королевском дворце Аль-Халида. По дипломатическому протоколу, вы приглашены как представитель западного партнёрства».

Анна прочитала его трижды. Потом сложила аккуратно и положила в ящик стола — туда же, где лежала шкатулка с серёжками. Мать спала в соседней комнате, дыша тихо, почти незаметно. Врачи сказали: осталось мало времени. Но даже в этом состоянии она чувствовала, что с дочерью что-то не так.

— Ты должна поехать, — прошептала она однажды ночью, когда Анна читала ей стихи. — Если сердце болит — лучше увидеть правду, чем мучиться воображением.

Анна не хотела. Каждая клетка её тела сопротивлялась. Но мать была права. Она должна была знать. Должна была увидеть — и отпустить окончательно.

Дворец сиял, как никогда.

Фонари в виде полумесяцев освещали аллеи, фонтаны играли золотыми струями, воздух был напоён ароматами роз, жасмина и благовоний. Гости в роскошных нарядах — эмиры, послы, дипломаты — двигались по залам, как тени величия. Все знали: этот союз укрепит регион. Примирит старые распри. Обеспечит мир на десятилетия.

Анна вошла в зал последней. В простом тёмно-синем платье без украшений. Без паранджи. Без страха. Только с достоинством и разбитым сердцем, спрятанным под спокойной маской.

И тогда он вошёл.

Зайед был одет в белоснежную дишдашу с золотой вышивкой, на голове — традиционный головной убор, лицо — безупречно спокойное. Рядом с ним шла она — принцесса Лейла. Высокая, грациозная, с глазами цвета тёмного мёда и улыбкой, отточенной годами придворного воспитания. На пальце — кольцо с изумрудом, размером с её надежду.

Церемония началась. Мулла произнёс слова обручения. Шейх и принцесса обменялись клятвами — формальными, холодными, но обязательными. Зайед говорил чётко, без дрожи. Только его пальцы слегка сжимали край ткани — единственный намёк на внутреннюю бурю.

Анна стояла у колонны, в тени. Она не плакала. Не дрожала. Просто смотрела — и чувствовала, как внутри что-то окончательно ломается.

Потом начался приём. Гости поздравляли новобрачных. Звучала музыка. Носили угощения. И в какой-то момент их взгляды встретились.

Он увидел её.

И на мгновение всё вокруг исчезло. Его лицо стало… другим. Не менее царственным, но человечным. В глазах — боль. Раскаяние. Прощание.

Он не подошёл. Не мог. Но его взгляд сказал всё, что он не мог произнести вслух:

«Прости. Я не имел выбора».

Анна чуть кивнула. Не в ответ. В отпущении.

Потом повернулась и вышла в сад.

Там, под старой пальмой, где они впервые заговорили по-настоящему, она позволила себе заплакать. Тихо. Без стыда. Без надежды.

Она знала: это не любовь. Это политика. Долг. Жертва. Но знание не делало боль слабее.

— Он выбрал трон, — прошептала она ветру.

— Нет, — раздался голос за спиной.

Она обернулась.

Фарис стоял в тени, держа в руках маленький свёрток.

— Он выбрал тебя.

— Что?

— Эта помолвка — фикция. Условие совета старейшин. Если он не согласится — начнётся переворот. Кровь. Хаос. Возможно, война. Он принял условия… чтобы защитить тебя. Чтобы ты могла уехать домой — и остаться в безопасности. Если бы он отказался, тебя бы использовали против него. Как приманку. Как заложницу.

Анна замерла.

— Тогда… это не настоящая помолвка?

— Нет. Брак будет аннулирован через шесть месяцев. По «взаимному согласию». Но до тех пор… он должен играть свою роль.

— А она? Принцесса?

— Она знает. Её семья тоже нуждается в мире. Это сделка. Не любовь.

Фарис протянул свёрток.

— Он просил передать это. Сказал: если ты узнаешь правду — поймёшь. А если нет… пусть думаешь, что он предал тебя. Потому что твоя ненависть безопаснее твоей любви.

Анна развернула ткань. Внутри — тот самый камешек с оазиса. И записка:

«Я ношу твоё имя под одеждой.
Даже когда ношу чужое кольцо.
Жди меня.
Или не жди.
Но знай: моё сердце — там, где ты».

Она прижала камень к губам и закрыла глаза.

Сердце всё ещё разрывалось.

Но теперь — не от потери.

А от того, что любовь может быть сильнее даже самого блестящего обмана.