Песнь Ломающихся Героев

Глава первая: Я тот же или нет?

Салат проснулся от собственного дыхания — слишком громкого, будто кто-то другой дышал в темноте рядом с ним. На потолке дрожала тень, похожая на трещину. Он не сразу понял, что это отблеск утреннего света, пробивающегося сквозь сломанные жалюзи.

Сон снова был тот же: холодный пол, тело, сжатое судорогой, кровь на кафеле, кисть в его руке — кисть, которой нельзя было писать. Он видел себя со стороны — мёртвого, и всё-таки живого. Его внутренности лежали рядом с его телом.

Вода в раковине текла ржавым потоком. Он умывался машинально, стараясь не смотреть в зеркало — там часто отражалось что-то лишнее. На столе лежали конспекты: анатомия, патология, психиатрия. Тетради были аккуратно сложены с краю стола в которых карандашные штрихи сражались с пустотой. Комната Салата была слишком велика для одного человека и слишком мала для мечты. Однокомнатная коробка, выданная государством сироте, хранила запах дешёвых обоев и усталости стен.

Он медленно поднял связку ключей. Металл позвякивал, будто упрекал: куда ты идёшь, если даже здесь тебе неуютно?

— Ну, мы опоздаем, как всегда, — сказал он вполголоса.

В тишине казалось, что он разговаривает сам с собой. Но если бы кто-то стоял рядом, он заметил бы лёгкую, почти незаметную паузу — будто в ответе слышался другой голос.

На остановке, среди сонных лиц, Салат глядел на асфальт. В его взгляде было что-то, чего окружающие не умели видеть: напряжённый диалог с кем-то невидимым.

Рядом стояли трое старшекурсников.

Он знал их по лицам — пересекались на паре по терапии.

Громкие, уверенные, будто жизнь им что-то должна.

— Эй, Салат, как там у вас на младших курсах? — спросил один, хмурый, с повязкой на руке.

— Как в аду, только иногда с каникулами, — ответил он спокойно.

Парни рассмеялись.

Салат тоже усмехнулся.

— Говорят, ты хочешь на хирургию?

— Хочу. —спокойно ответил он. — Хочу резать и шить. Иногда проще работать с телами, чем с людьми.

— Мрачный ты, брат. Поступай к нам, у нас пациенты хоть разговаривают.

— Откажусь, — сказал он. — Но не грусти, у меня хотя бы пациенты не спорят.

Смех.

Разговор тек легко, но в голосе Салата не было ни жалости, ни пафоса.

Он умел шутить, когда внутри не было настроения.

Автобус подошёл.

Он махнул ребятам и зашёл внутрь.

Автобус качнулся, Салат увидел заведующую, устроился рядом с ней, чуть наклонившись вперёд.

— Сария Михайловна, а если студент сирота и у него халат скоро превратится в салфетку, можно ли открыть сбор? — сказал он с самым невинным видом, будто обсуждал погоду.

Она подняла глаза от планшета, холодно прищурилась.

— С чего это мы должны открывать тебе сборы, Салат?

Он улыбнулся.

— А я вам помогу. Сейчас же скоро окончание курса, куча мероприятий, гостей, комиссия. Я проведу всё — под ключ. Помещение оформлю, музыку подберу, речи подготовлю. Мне только дайте шанс. Я же у вас как-никак главный по этим делам.

Сария Михайловна чуть качнула головой.

— А деньги со стипендии куда уходят, если ты такой деловой?

Он усмехнулся.

— На гулянки, девчонок и всякие глупости. Я ж не хочу жить как пенсионер. Хочу на полную — пока есть чем дышать.

— То есть, паразитируешь, — сказала она спокойно.

Он рассмеялся, не обижаясь.

— Возможно. Но я же полезный паразит. Помните, как я на первом курсе сам платил за обучение? Тогда ведь никто не верил, что дотяну. А потом одно место освободилось, и вы меня туда пихнули. Вот теперь расплачиваюсь своей харизмой.

— Харизма — не оценка в зачётке, — отрезала она. — А у тебя последние месяцы их всё меньше. Пропуски, долги, на парах не появляешься. Что происходит, Салат?

— Исправлюсь, — ответил он сразу, не задумываясь.

— Серьёзно?

— Серьёзнее некуда.

— И почему ты сейчас не на паре? — спросила она, прищурившись.

— Проспал.

Она тихо выдохнула, глядя в окно.

— Конечно, проспал... артист…

— Ну а как же, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Каждый день — как премьера. Никогда не знаешь, кого сегодня будешь играть: отличника, сироту или безответственного паразита.

Она посмотрела на него, будто хотела что-то сказать, но промолчала. В её взгляде мелькнуло что-то вроде усталого одобрения.

Автобус качался по дороге, а за окнами текла жизнь. Море блестело вдалеке — тяжёлое, спокойное, вечное. Небоскрёбы в центре города поднимались в небо, их стеклянные стены отражали солнце и облака. Между ними теснились старые кварталы — европейские каменные дома, японские улицы с фонарями, китайские рынки, где торговцы кричали на смеси языков.

Люмерия была красивой и опасной. Город-мозаика, где каждый кусочек казался из другой эпохи. Днём он улыбался туристам, ночью — скалился оскалом теней. И Салат любил его за это: за то, что Люмерия не притворялась, а всегда была живой.

Когда автобус остановился, Салат первым шагнул к выходу. Воздух был влажным, утренним, пах бензином и дождём. Он сделал шаг вниз — и кто-то резко наступил ему на ногу.

— Эй, аккуратнее! — сказал он.

Прохожий даже не извинился, только торопливо пробормотал что-то и полез внутрь.

— Куда вы все спешите? Там всем места хватит, — добавил Салат, но уже без злости.

Хотя… злость всё же была. Непонятная, липкая. Она поднялась где-то изнутри, будто волна, и ему пришлось усилием воли заставить себя выдохнуть.

Он шёл к корпусу, чувствуя, как внутри всё клокочет. С чего вдруг? Он же обычно спокоен. Даже когда всё рушится — умеет улыбнуться. А сейчас будто что-то грызёт изнутри. Внутренний голос снова дал о себе знать, но Салат не хотел отвечать.