Песнь Мирра. Темница Хора

Пролог

«В легендах про чудовищ забывают добавить:

чудовище не приходит первым.

Сначала приходим мы».

Андрогаст

***

Северный ветер рвал горы, как пёс падаль. Выл, скулил, шёл порывами, так что хватало одного шага — и сдует в пропасть. Снег бил в лицо колючей крошкой, скрипел на зубах. Камень под ногами был чёрный, гладкий, как стекло. Справа — скала, слева — пустота и вой.

Они всё равно лезли вперёд. Не потому, что были смелыми, — просто позади уже не ждало ничего хорошего. А впереди было то, за что каждый из пятерых когда‑то продал свою жизнь: обещание старого клада в закрытой дыре, про которую шёпотом говорили «там жили те, кто видел вживую самих Богов».

Карниз тянулся узкой полоской, не шире ладони. Пятеро шли гуськом. Согнутые, в вылинявших плащах, прижатые плечами к камню. Ноги скользят, пальцы немеют, а всё равно лезут вперёд.

Впереди шёл Агний. Старший. Лицо резаное, обветренное. На таком лишних слов не увидишь. Глаза — тёмные, тяжёлые. В руке — смятый клочок пергамента, прижатый к камню, чтобы не вырвало ветром. На пергаменте — пятна старой крови, жирные пальцы, обтрепанные края и кривые знаки.

— Здесь, — сказал Агний. Голос — как будто не в буре, а у печи. — Старик не соврал. Откуда здесь тепло?

Из чёрной дыры впереди действительно тянуло мягким, чужим теплом. Пар, вырывающийся изнутри, на холоде моментально превращался в мелкую ледяную пыль и разметался ветром, будто сама гора не хотела выпускать то, что держала в себе.

За ним ступал Казим. Худая рожа, быстрые глаза. Пальцы то и дело трогают рукояти ножей за поясом — привычка оттуда, где безоружные долго не живут.

— С ножом у горла мало кто врёт, — отозвался он, кутаясь в воротник. — А уж когда чужой нож уже внутри… — криво усмехнулся и передразнил умирающего старика: — «Там… опасно. Старые Боги…» — И золотишко, — добавил, уже серьёзно. — Иначе что нам там делать?

Третий, Рахим, шёл молча, только лук поправлял на плече да прикидывал: далеко ли ещё до тьмы, где стрелу никто не увидит. У него глаза были острые, как наконечники. Он глядел не на ветер, а дальше — туда, где в скале зияла чёрная пасть.

— Где старые Боги там всегда есть чем поживиться, — хрипло бросил он. — А не было бы опасно — всё давно растащили бы. Так что наше счастье: раз место страшное — значит, не пустое.

Четвёртый, Нихай, вжался плечом в камень, когда порыв ветра швырнул ему в лицо мокрый снег. Дышал он часто, видно было, что каждый шаг — через страх. Губы побелели, пальцы скребли по скале, будто там можно найти опору получше.

— Не нравится мне это, Агний, — выдавил он. — Плохо тут. Словно… смотрит кто‑то.

Пятый, младший, Аллай, молчал.

Шёл последним, сжимая рукоять меча так, что побелели костяшки. В его глазах не было ни бравады, ни жадного блеска — только упрямое, ещё детское: раз старшие решили — другого пути не будет. Младший привык идти туда, куда идут остальные, его совета никто не спрашивал.

Он успел пожить в доме, где по вечерам дымился очаг, смеялись братья, пела мать.

Теперь вместо этого был снег, чёрный камень и дыра впереди. И пустота за спиной.

Карниз обрывался у раскрытой пасти пещеры. Ветер бился в её край, как в зубы. Дальше было тихо.

Агний первым шагнул в эту тишину.

***

Ветер остался снаружи.

Внутри было сухо и глухо, и почему‑то тепло. Тишина навалилась так, что в ушах зазвенело. Факелы загорелись неохотно: огонь, как и всё живое, не спешил лезть в эту дыру.

Туннель тянулся внутрь горы, то сжимаясь, то расширяясь. Стены сдвигались к плечам — приходилось идти боком, царапая плащами по камню. Потом вдруг разжимались в низкие залы с тяжёлыми сводами. Свет факелов испуганно дрожал. Казалось, сам камень пьёт его, как горячую кровь.

На стенах шли резьбы и знаки. Не украшения, а письмена. Старые, с мягко стёртыми краями. Казим провёл по одному пальцем и нахмурился.

— Язык старых, — пробормотал он. — Такие видел на пергаментах в храме, пока не выгнали… — поднял факел выше. — А тут — по‑нашему.

У свода шла крупная резьба. Он медленно прочёл:

— «Здесь покоится тот, кто видел рождение мира».

Нихай хрипло фыркнул.

— Я бы сюда ниже дописал: «Разворачивайтесь и катитесь обратно».

— Поздно, — отозвался Рахим, не уточняя почему. Ведь вход ещё так близко.

Аллай вдруг остановился и вскинул факел. Пламя дрогнуло, отразившись во множестве белых осколков.

Перед ними, прямо у входа в первый широкий зал, лежала груда костей.

Человеческие. Черепа, рёбра, позвоночники, обломанные бёдра. Старые, пожелтевшие. Кое‑где поломанные. Рядом валялись остатки кожаных доспехов и обрывки каких‑то лохмотьев, вероятно прежде бывших одеждой. Судя по черепам, покой здесь обрели четверо.

Казим присел, взял позвонок в пальцы, повертел.

— Вряд ли зверь, — сказал он негромко. — Зверь тянет в логово, в глубину. А тут — на пороге навалено. И они скорее переломанные, чем погрызенные.

— Да уж, — буркнул Нихай.

— Старик не соврал, — тихо сказал Агний. — Здесь живёт что‑то. И оно знает, что мы пришли.

По мере углубления в пещеру воздух тяжелел. Сырой запах тлена, сперва еле заметный, теперь ударил в нос, как плесень из старого склепа. В нём было что‑то не своё — пахло смертью. Не свежей и не застоявшейся, а как лёгкое напоминание.

— Вы слышите? — шёпотом спросил Нихай.

Сначала — только собственное дыхание.

Потом — лёгкий шорох, как будто кто‑то ногтями по камню. Потом — шёпот. Сразу из всех сторон. Слова расползались, сливались. Но были в них родной язык и чужая интонация.

— Эхо, — попытался усмехнуться Рахим. — Голос мой. Только вот я молчал.

— Эхо не рассказывает то, о чём ты даже сам себе не рассказываешь, — глухо ответил Аллай.

Шёпот крепчал. Он был не снаружи — под черепом, в мыслях. Не один голос — несколько и каждый цеплялся за своё.