Песнь о Рюдо

Глава 3. Танец на грани

"Где смех звучит — там молчит беда,
Но в шелке танца дрожит змея.
Пока веер кроет лицо гейши —
Тьма ещё не показала себя."

***

Аяка расположилась в повозке с представителями Императорского двора. Открыв занавес, она на миг замерла: внутри сидели двое мужчин в одеждах свиты: тёмные цвета, длинные рукава, мягкая ткань, тяжелые пояса. На лацканах, символы двора. Их лица были разные: один с изящными чертами, почти как у поэта, другой - с тяжёлым подбородком и вечно сдвинутыми бровями. И одна девушка.

В отличие от мужчин, она была моложе. У неё были тонкие запястья, гибкий стан, волосы убраны в тугой узел, из которого ни одна прядь не выбивалась. Её одежда была строгой, цвета свежей травы, но в движениях - изящество, рожденное во дворце. В её взгляде сквозила вежливая холодность, но не равнодушие, а скорее, осторожность. Она сразу напряглась, завидев Аяку. Не открыто, но тонко: взгляд стал внимательнее, пальцы чуть сжались на ткани сиденья.

— Прошу, — сказал один из мужчин, кивнув.

Она вошла, села так, как учили: спина прямая, плечи свободные, руки на коленях, взгляд направлен вниз, но не в пол. В пространство. Чтобы ни один из присутствующих не почувствовал в ней надменности — но и слабости тоже.

Внутри было тепло. И тихо. Повозка тронулась. Колёса пошли по гравию, шурша по влажному утреннему камню. Через несколько минут — только шум дороги и мягкое покачивание.

— А вы, должно быть, Аяка, — вновь заговорил тот, что сидел справа от неё. Его голос был сух, но не холоден. — Из Дома Цветущего Шёлка.

— Верно, милорд, — мягко ответила она.

— Удивительно спокойны. Некоторые девушки на вашем месте либо бледнеют, либо заговариваются от волнения.

— Возможно, я просто держу это внутри, — чуть улыбнулась она уголками губ. — Таким как я, не пристало говорить о страхе. Мы учимся говорить о других. Но не о себе.

— И как вы думаете, — заговорил второй, тот, что с мрачным лицом, — что вас ждёт во дворце?

— То, чего я не знаю, — честно ответила Аяка. — А всё, чего мы не знаем, может быть как даром, так и проклятием. Моё дело - встречать это со спокойствием.

Молчание. Потом - почти невидимый кивок.

Она не пыталась понравиться. Просто говорила так, как её учили: не прятаться, не навязываться, не быть тенью, но и не заслонять собой свет.

Так шли первые версты пути под мерный скрип колёс, под шелест леса за окном.

Когда они выехали за пределы Киото, пейзаж начал меняться. Дома стали редкими, поля более дикими, дорога - узкой, местами уже разбитой дождями. Старый Путь пролегал между холмами, вглубь предгорий, и со временем деревья над головами замкнулись плотнее. Пахло мокрой корой, влажной землёй и прелыми листьями.

Аяка откинула край занавеса и всмотрелась в чащу. Там, между деревьями, сквозь густые стволы, что-то мелькало. Не зверь. Не человек. Просто... ощущение, будто лес шевелится, даже когда нет ветра.

И вот в этот момент - резкое движение.

Одна из повозок позади резко остановилась. Лошадь всхрапнула и встала на дыбы. Послышался глухой треск. Колесо заскользило по грязному уклону, и повозка завалилась набок. Слуги закричали, один из сопровождающих воинов выскочил вперёд, подняв руку. Процессия замерла. Шум утих, как будто весь лес задержал дыхание.

Аяка приподнялась, чуть отодвинув занавес. Лес вокруг, казалось, стал другим. Тишина была неестественной. Ни пения птиц, ни стрекота насекомых. Лишь ветер, который вдруг начал кружить между стволов, поднимая листву, будто водяной дух играл с сухими шелестящими голосами.

Она почувствовала, как тонко задрожали пальцы. Незаметно, только для неё самой. Остальное тело оставалось неподвижным. Лицо - как маска. Спокойствие - как броня.

— Что-то впереди, — глухо произнёс мужчина напротив, глядя в щель между занавесами. — Выходить нельзя. Подождём охрану.

Но не пришлось ждать.

Из леса, как из распахнутых врат иной реальности, вышло нечто.

Сначала, лишь шевеление теней. Кроны деревьев будто дрогнули не от ветра, а от дыхания чего-то незримого. Воздух застыл, птицы замолчали. И в эту замершую плотную тишину вышел он.

Чёрный силуэт, обернутый в гарь и ночной пепел. Тело его было высоким, как бамбук, и таким же гибким. Но не было в нём жизни. Он двигался, как дым, сползая по дороге, будто ткань, у которой нет ни начала, ни конца. Лицо — без глаз, без рта, без черт. Только заволакивающая пустота, клубящаяся тьма, из которой будто кто-то смотрел наружу.

Он не шёл, он приближался, не оставляя следов. Лёгкий запах гари и крови затянул воздух. Повозки замерли. Лошади пригнулись, одна из них рухнула на колени и задрожала. Тело зверя чувствовало то, чего не понимал разум.

— Ёкай... — прохрипел один из сопровождающих.

— Немедленно встать в боевую форму! — скомандовал кто-то снаружи.

Стражники выскочили из повозок. Но существо не спешило нападать. Оно стояло, словно сгусток проклятия, проросший из земли. От него шёл не страх, а нечто хуже. Безысходность. Как будто оно было древнее самой дороги, и пришло лишь напомнить: всё имеет цену.

Один из охранников, бросился вперёд. Его меч вспыхнул в луче солнца- и тут же погас. Ёкай не двигался, он просто был. А потом, исчез. Не мигнув, не шелохнувшись. Он оказался у повозки. У той, где сидела Аяка.

Она не видела его движения. Только почувствовала холод, словно сам воздух обратился в лед. Внутри неё будто что-то встало, как застывшая волна. И из этой волны — голос. Не звук. Слово, сказанное прямо в её кровь:

— Это началось.

Он не шептал. Он не угрожал. Он просто передавал истину.

В ту же секунду - свет. Быстрый, резкий, точно удар грозы. Из теней шагнул мужчина в пепельно-синем кимоно. Его катана - острая, будто сделанная из обсидиана и стали, рассёк пространство между мирами.

Движение было одно. Совершенное. Ёкай отступил.