Песнь об Огне и Стали

Артур

Боль от ран была мне знакома. Острая, жгучая, но простая. Её можно было перетерпеть, с ней можно было бороться. Но я не мог понять, почему что-то ещё болит сильнее рёбер и ноги?

«В какой момент я очутился тут? С драконихой под боком. Израненный и вышвырнутый, словно списанный со счетов пес?»

Мысль не давала мне покоя, отдаваясь беззвучной паникой в каждой клетке моего тела. Она распространялась, словно трещины по тонкому льду. А я знал, что бывает, когда лёд под тобой начинает трещать. Ты проваливаешься под воду. Легкие горят, тело тянет ко дну, немея. Спастись можно лишь одним способом – не двигаться, замереть и ждать, пока кто-то вытащит тебя. Но никто не спасёт меня. Не в этот раз.

«Лёд треснул? Значит ты был недостаточно легким, недостаточно идеальным. Ты создал трещину своим несовершенством.» - чужим голосом раздалось у меня в голове.

Я прекрасно помнил хозяина этого голоса. Его жёлтое лицо, орлиные, хищные глаза. Он постоянно повторял нам: «Чувства – это диссонанс. Сомнения – критический брак. Брак подлежит немедленной утилизации».

Они утилизировали всех, в ком был выявлен «брак». Я видел, как исчезали другие «образцы». Сначала Девятый, который паниковал перед стрельбами. Потом Пятнадцатый, который задался вопросом «что чувствуют существа перед переработкой». Такие, как эти два, просто переставали появляться в столовой. Их койки занимали новички. А мы, оставшиеся, молча доедали свои пайки, делая вид, что не замечаем пустых мест.

Именно тогда лёд подо мной пустил трещину в первый раз. Я понял, что остаться – значит навсегда исчезнуть. Сначала исчезаешь внутри, становишься пустым местом для самого себя. Потом уже становится не важно и на физическую оболочку. Айдхан не был местом, где можно было жить. Это был механизм, который стирал твою личность в пыль, и твоя пыль становилась удобрением для вечного прогресса империи.

Может мне даже не было от кого бежать? Я сделал это в попытке улизнуть от самого себя – от того, кем я становился с каждым годом. От немого, послушного ничего внутри.

А потом была пещера. И она. Раненная и загнанная мною же. Но в её глазах не было вызова. Там был тот самый огонь, который в Айдхане выжигали на корню. В ней была сама жизнь.

И в тот миг лёд, на котором я стоял, окончательно провалился вместе со мной. Я не просто увидел дракона. Я увидел в этом существе всё то, что они так яростно пытались уничтожить во мне. И всё, что я сам же в себе почти добил. То моё колебание перед пещерой не было выбором между долгом и проснувшейся человечностью. Это было падение. Стремительное и неотвратимое. Вся моя выдержка и стратегии – всё это было всего лишь тонкой коркой, так легко треснувшей под тяжестью взгляда последнего из своего вида.

Моя рука тогда сама потянулась к мечу – просто по инерции, по проклятой привычке. Но я уже не мог. Не потому что пожалел её. А потому что в этом убийстве не осталось никакого смысла. Если бы я сделал это с ней, то окончательно бы отрёкся от того, ради чего бежал. Я опустил оружие, потому что в тот миг перестал быть инструментом в чьих-либо руках. Я стал просто человеком, который теперь беспомощно тонет в ледяной воде собственного выбора. Я ушёл и надеялся, что никогда больше не встречу её.

Но, наверное, у моей судьбы извращённое чувство юмора? Дракониха сама настигла меня. И как только «беглянка» зашла в ту богом забытую таверну, я понял, что мы уже виделись с этими горящими огнём возмездия глазами ранее.

История, которую она так упорно пыталась продать, была для меня полной чушью. Даже её внешний вид не соответствовал ни одному признаку айдханки. Слишком уж она для них щуплая, хоть и огню жизни в её глазах имперские девушки могут только завидовать. Женщины в Айдхане покорны с детства. Мысли о побеге душатся в зародыше. Игра драконихи была наивна, как детский лепет.

Но я позволил ей отыграть свою роль. Почему? Потому что раскусил её с первого взгляда. Это была не просто ложь. Целая легенда. А если кто-то создаёт себе легенду, значит, у него большая цель. В той таверне она смотрела на меня не как на конкретного врага – в её глазах я наверняка был олицетворением всей человеческой жестокости, которая пожирает её мир. Целью драконихи был далеко не я. Это была месть. Всем нам. А я… Я стал её удобной ступенькой на этом пути. Охотником, который мог привести её прямиком в сердце королевства.

Ирония была в том, что даже тут, в этом безумном плане, я оставался лишь инструментом. Но это была единственная логическая часть всего нашего уравнения. А дальше начиналось то, что не поддавалось никакой логике.

Я до сих пор не понимаю, почему она бросилась под имперский клинок, прикрыв меня. Не понимаю почему не перерезала верёвки, когда я остался в колодце один. И уж совсем моя голова отказывается постигать, почему сейчас, пока я притворяюсь спящим, она пытается укрыть меня плащом.

В империи нас не учили таким изощрённым тактикам. Там не было места поступкам, у которых нет ясной выгоды, нет стратегической ценности. Любовь, жалость и сострадание – это был сбой в системе, который нужно немедленно исправить. Вся моя жизнь была учебником по выживанию, где каждая глава из раза в раз повторяла: «Доверяй только расчёту. Любой альтруизм – это замаскированная ловушка».

А её действия – это сплошная ловушка. Но постепенно я начинаю понимать ход её мыслей. Ей не нужна моя быстрая смерть – ей нужен соучастник в этом жестоком спектакле. Пусть даже сломленный и не верящий в её игру. Что ж, я приму эти правила.

Если её оружие – Это показная забота, игра в спасителя, то моё оружие – позволить ей это. Притвориться, что я ведусь. Сделать вид, что плащ меня согреет, а драконий огонь не обожжёт.

Пусть дракониха думает, что я стал мягче и её спектакль продолжится. Гораздо проще позволить пауку сплести паутину, когда ты уж знаешь, где обрезать главную нить.

Я принял её правила. Но настоящая игра только начинается. И к счастью или сожалению, но эта новая роль «спасённого» даётся мне с пугающей легкостью. Может потому что впервые за очень долгое время кто-то делает вид, что я могу быть чем-то кроме инструмента.