Песнь пепла и звёзд

Глава вторая: «Колыбельная для драконихи»

Пункт Распределения дрожал от гула колоколов, отмеряющих время между мирами. Адалия сидела в Столовой Жнецов, где столы были вырезаны из окаменевших криков, а скамьи — из спрессованных снов. Перед ней стояла чаша с «супом забвения» — жидкостью цвета лунной дорожки, в которой плавали глаза мертвецов. Шикша, усевшись на край чаши, тыкал лапкой в зрачки:
— Смотри, этот видел, как его жена сожгла завещание. А вон тот…

— Молчи, — Адалия отодвинула чашу. Её пальцы дрожали, обвитые паутиной от последнего задания. Душа ребёнка, умершего от голода, всё ещё шептала в свитке: «Мама, я не украл хлеб…».

Дверь с треском распахнулась, впустив волну запаха грозы и крови. Война — Валра — вошла, её доспехи звенели как тысяча сломанных мечей. Рыжие волосы, заплетённые в косы-удавки, пахли дымом сожжённых городов.

— Новенькая, — она ухмыльнулась, показывая клыки, выточенные из кости дракона. — Эребус хочет тебя видеть. И совет: не смотри ему в глаза. Или смотри. Мне-то что?

Сердце Адали — песочные часы — замерло. Песок завис в середине, словно время затаило дыхание.

***

Тронный зал Эребуса был вырезан из чёрного бриллианта, где в гранях пульсировали галактики. Сам Бог Смерти восседал на сиденье из спутанных судеб, его плащ мерцал туманностями. Когда Адалия вошла, тени на стенах завыли, протягивая к ней когтистые лапы.

— Нравится? — его голос звучал как шорох крыльев моли над могилой. — Это плач душ, которые ты собрала. Они… восхищены тобой.

Он поднял руку, и свиток с первой душой вырвался из её плаща. Развернувшись в воздухе, он показал сцену: юноша-дворф, падающий с балкона. Но теперь картина была иной — за его спиной маячила тень с глазами Адалиной сестры.

— Ты не спросила, *почему* он умер, — Эребус щёлкнул пальцами, и свиток вспыхнул. — Его толкнула служанка. По приказу твоей милой сестрицы.

Адалия стиснула зубы. Коса на спине заурчала, чувствуя её ярость.

— Зачем ты мне это показываешь?

— Чтобы напомнить: месть — это паутина. Ты запутаешься, если будешь рвать нити наугад.

Он встал, и плащ рассыпался на летучих мышей из тьмы. Внезапно он был рядом, его пальцы — ледяные шипы — коснулись её горла.

— Но я люблю азарт. Собирай души, копи силы. А потом… — его губы, холодные как мрамор, коснулись уха, — …покажи мне, на что способна *настоящая* ненависть.

***

Задание пришло в полночь: душа драконихи-перевёртыша, умирающей в облике старухи. Шикша, обмотанный нитями из снов, бубнил:
— Проще простого. Режь по горлу, забирай душу, не слушай болтовню.

Но дракониха встретила их не проклятиями, а чаем из лепестков сакуры. Её хижина пахла ладаном и воспоминаниями.

— Я знала, что придёте, — её голос трещал, как пергамент. — Спойте мне. Песню, которую пела моя мать.

Адалия сжала рукоять косы. Правила запрещали исполнять желания душ. Но дракониха протянула дрожащую руку, и в её ладони лежало перо феникса — артефакт, способный воскресить любого.

— Это плата, — прошептала она. — Одну песню. И перо ваше.

Шикша зашипел:
— Обман! Она хочет задержать тебя! Режь сейчас же!

Но Адалия запела. Голос, рождённый в огне казни, дрожал, но слова колыбельной оживали:

«Спи, дитя лунных когтей,
Ночь укроет твои раны…»

Дракониха улыбнулась, и её тело рассыпалось в золотой песок. Вместо души в свитке осталось перо и слеза.

— Дура! — Шикша бил лапками по её голове. — Она обманула! Теперь её душа свободна!

Но Адалия смотрела на перо. В его бороздках светилась карта — путь к сестре.

***

Вернувшись, она нашла в каморке зеркало с треснувшим стеклом. Эребус наблюдал из щели, его голос лился как мёд с лезвия:
— Сентиментальность — милый порок. Но помни: каждая твоя слабость — моё оружие.

Он исчез, оставив на столе чёрную розу. На этот раз её шипы были обмазаны ядом правды.

Адалия взяла перо. Оно жгло пальцы, обещая месть. И искупление.

Песок в её груди снова потек. 98:99:99.