Песнь пепла и звёзд

Глава пятая: «Бог, который забыл своё имя»

(Повествование от Эребуса и Адалии попеременно)

Он видел её через трещины.

Мир Чертога Вечности шептал о ней даже тогда, когда зеркало молчало. Даже когда я — Эребус, забывший, кем был до света, до тьмы, до Лейлы — пытался закрыть глаза. Но она всегда находила путь в щели. В паузу между ударами сердца. В шелест пергамента, что никто не решался читать вслух.

Адалия стояла на коленях в мире, где дождь падал вверх. Капли били по коже, как стёкла, но она не моргала. Её голос... он резал пространство — не просто песня, а приговор. Колыбельная, сшитая из боли и соли, знакомая до боли.

Так пела Лейла, когда убаюкивала умирающих.

Я сжал рамку зеркала, и трещины побежали по отражению, как морщины по времени. Кровь хлынула из моих ладоней, капая на пол. Чертог наполнился запахом сгоревших свитков и страха, пролитого в бокалы богов.

Ты создал её сломанной.

Но трещины — это входы.

То, Что Было До вынырнуло из-за спины. Его смех — костяной, вкрадчивый, как у закатного ветра, что знает: за ним уже идёт ночь.

— Она нарушила правила. Опять.— Значит, правила устарели.

Он хмыкнул, подбрасывая осколок зеркала, в котором отражалась лишь тень крыльев — не моих.

— Совет идёт. Лира послала зов. Ты видел свет?

Я видел. Когда её пронзил — не меч, а решение — из груди Лиры вырвался луч. Он пронзил небо, вспыхнул в самом центре небесной тверди. Маяк. Ключ засиял, и Совет узнал: дверь снова дышит.

Ярость ударила, как раскат грома внутри черепа. Я разорвал свиток. Пункт 47-бис: «Утилизация при утрате эффективности». Пергамент трепетал в пальцах, как кожа живого. Но Адалия — не инструмент. Она трещина. А трещины ведут наружу.

— Ты же понимаешь, — То, Что Было До шепчет. — Им не она нужна. Им нужен ключ. Ядро, которое ты вложил в её грудь.

Я знал.

Пункт распределения пылал. Металлический песок взвился в небо, отражая свет сгорающих звёзд. Раздался рёв рогов — не звуков, а воспоминаний о них.

Псы Совета спускались с неба, как сверкающие язвы. Ангины — создания, клявшиеся хранить утерянные законы. Их крылья были выкованы из света, их доспехи пели гимны в унисон с лязгом погибающих миров.

Адалия уже стояла в круге. Косой в руке, чернеющей от чар, она встретила их взгляд.

Первый упал, как метеорит, и разломал землю. Она разрубила его крыло прежде, чем он успел взмахнуть. Взрыв, рев. Песок расплавился, словно признал её за свою.

Второй ангел метнулся с неба, клинок нацелился в горло — но из теней вырвался Цербер. Его рычание несло запах старых обетов, забытых клятв, выдыхавшихся в последний раз на поле богов.

— За неё! — рыкнул Шикша, словно тьма стала плотью. Паучьи лапы сверкали, паутина пела. Шёлк с запахом горелых воспоминаний оплёл ангела и затянул его в себя, как боль затягивает рану.

Один из серафимов шагнул вперёд. Его янтарные глаза нашли на шее Адалии метку крыла — наследие Лейлы, её проклятие и благословение. Он дотронулся до груди. Ядро пульсировало под пальцами.

— Это она, — прошептал он.

Он попытался извлечь ключ — но тот не отдался.

Тогда пришло осознание: если она умрёт — дверь больше не откроется. Никогда. Не будет пути в то, что было запечатано в безвременье. В темницу, где хоронят богов.

Он застыл.

Но было уже поздно.

Ключ почувствовал угрозу. Защита сработала.

Кровь Адалии застыла в воздухе, жемчужные капли повисли… и упали вверх.

Безвременье.

Там, где звёзды растут, как деревья, а реки текут вспять, Адалия дрожала. Пространство скручивалось. Солнце пело колыбельную, тьма ласкалась к свету, как котёнок к огню. Земля была живой, и не существовала вовсе.

Голосов больше не было. Только шёпот Безвременья — эхо, что не принадлежало никому. Оно стелилось по коже, впитывалось в кровь, оставляя следы воспоминаний, которых ещё не было.

Адалия сжимала косу. Руки дрожали. Мир дышал.

— Ты изменила баланс, — сказала девочка-призрак, её крылья сияли, как призрачное золото. — Теперь всё будет по-другому.

И в этом месте, где хоронятся тени, Адалия ещё не знала, что голос, зовущий её вперёд, принадлежит той, кого она уже потеряла. Не знала, что ключ в её груди был сделан из слёз.