Песнь пепла и звёзд

Глава одиннадцатая: «Безвременье, вышитое пеплом»

Отголоски огня

от лица Эрэбуса

Пламя исчезло. Осталась пустота.

Эрэбус стоял среди пепла, у самого края руин, где когда-то был Пункт распределения душ. Мир Безвременья содрогнулся от взрыва, не виданного со времён начала времён. Даже темница богов дрогнула, словно узники внутри неё на миг почувствовали слабость печати.

Он не чувствовал тела. Его силу будто отсекли. То, что раньше казалось вечным и бездонным, теперь было треснувшей чашей: мощь, которой он охранял границы мира, теперь лилась сквозь невидимые трещины. Он отдал её добровольно. Ради спасения душ. Ради неё.

Ради Адалии.

Но контракта больше не существовало. Он растворился в воздухе, как пепел, оставшийся после костра. Так случается только в одном случае — если душа, с которой заключён договор, перестаёт существовать. И всё же Эрэбус не верил.

«Она не могла сгореть. Не как Лэйла…»

Лэйла, крылатая, чистая, та, что пела в храме солнца и смеялась, бросаясь с башен. Он не спас её. Совет сжёг её, и он опоздал. Он никогда не простил себе этого. Он не был богом тогда. А теперь… Теперь он был богом, но не сумел удержать Адалию. Это пламя было тем же самым. Те же цепи, те же слова. Те же глаза, глядящие на пламя без страха.

«Она не могла сгореть, как сгорела Лэйла. Не она…»

Среди обломков кто-то зашевелился. Незримые тени, спрятанные Эрэбусом в последний миг, выбирались из-под рухнувших арок. Он спас их. Защитил, отдав часть себя. И никто не знал об этом. Никто не видел, как распадается его суть, как его крылья в последний миг стали щитом. Он не позволил бы псам Совета — этим мёртвым вестникам их воли — поглотить всех. Но Адалию… он не сумел.

Цербер сидел у края обрыва, где исчезла она. Мальчик-пёс, с запачканной сажей мордой, три головы-игрушки в тишине. Даже правая, обычно болтливая, кукла со стеклянными глазами, молчала. Только центральная, веснушчатая, прошептала:

— Она пахла пеплом. И теплом. Мы скучаем.

Левая, плюшевый медведь, рыкнул:

— Она не мертва. Она — наша.

Эрэбус не ответил. Он просто смотрел в пустоту, туда, где не было ничего — ни звёзд, ни песка, ни времени. Безвременье забрало её. Но не уничтожило. Он чувствовал это. Она не исчезла. Она стала частью этого места. И это — было хуже всего.

---

Три года спустя

Пункт распределения восстановили. Почти. Камень был нов, но воздух всё ещё хранил следы прошлого. Жнецы, созданные заново, исполняли свои обязанности с рвением. Новые души приходили и уходили. Двери открывались и закрывались. Река душ текла бесконечно.

Рутина.

Каждое утро Эрэбус поднимался на смотровую башню и вглядывался в туман. Он искал. Он знал — её не найти. Но всё равно искал.

Цербер не играл больше. Он лежал у дверей пункта, положив голову на лапы. Его плюшевая левая голова — с вырванным глазом — смотрела на ворота, словно ждала, что вот-вот кто-то войдёт.

Никто не вспоминал об Адалии. Ни один жнец не произносил её имени. Совет назвал её нарушительницей. Бунтовщицей. Уничтоженной.

Голод больше не пел. Война молчала, гладя иссечённую косу. Мор сидела в темноте, поглаживая перо, которым когда-то вписывала имена.

Только Эрэбус не верил.

И только Цербер помнил.