Песнь пепла и звёзд

Глава пятнадцатая: «Корни Эгдрасиля»

Центральный мир богов не знал времени.
Здесь не было дней. Не было ночей.
Только вечный полдень, вырезанный из слепящего света, и вечный звон капель, стекающих с корней Великого Древа в бездну, где обитала тьма.

Мир был плоским — как зеркало, брошенное на божественный пьедестал.
Среди безграничных просторов — дворцы.

Каждый — как обман.
Один — обшарпанный, низкий, будто хижина странника, внутри — бесконечные колоннады из живого мрамора, парящие залы, зефирные сады.
Другой — горделиво сияющий замок, у входа к которому гниёт плоть упавших ангелов, а в сердцевине — пустота, куда сходят с ума даже дети богов.

Таков мир тех, кто считает себя богами.

И только один зал не изменялся:
Зал Совета.

Без окон. Без украшений.
Срубленный из камня, чьё имя забыто.
На полу — кольца времени.
На стенах — шепот судеб.
В центре — Пустой Трон.
Он всегда был пуст. Он был памятью власти, от которой отказались.

Эрэбус вошёл в зал молча.
И с его появлением стало тише, чем должно быть.

Один из богов в синем одеянии с золотыми рунами поморщился:

— Он пришёл снова. Как тень, что липнет к подошвам.

— Бог Смерти… — сказала юная богиня в обличии девочки, но голос её был хриплым и старым. — Ты не был зван. Ты не был нужен.

— Но я пришёл, — просто ответил Эрэбус. — Как всегда, когда вы что-то сломали.

Смех. Горький, режущий.

— Ты не созидал. Никогда. Ты не строил миров. Не звал к жизни. Твоя суть — распад.
— Он даже не может удержать форму, — бросил бог с лицом, похожим на лунный кратер. — Глядите: он дрожит в собственном облике. Безвременье точит его, как моль — ткань.

Эрэбус посмотрел на него. Спокойно. Усталой тенью.

— Я не должен был быть вечным. Но я остался, потому что кто-то должен был помнить.

Из мраморной тьмы выступил старейший — бог Вод и Слов, тяжело опирающийся на посох из времени.

— Ты видел её, Эрэбус?

Тишина. Только дыхание древних корней за пределами стен.

— Она вернулась?

— Нет. Она была всегда. Вы просто смотрели в другую сторону.

Богиня в белом покрывале — та, что хранит сны умерших — шагнула ближе:

— Безвременье не наше. Мы не властны там. Наши силы гаснут. Ты — единственный, кто может войти туда и выйти.

— Значит, я всё же нужен?

Она отвела взгляд. Другие — нет.

— Ты не бог, Эрэбус. Ты — Предел.

— Ты — напоминание о наших ошибках.

— Ты — страх, облечённый в форму.

Он смотрел на них, как на умирающих. Он знал, кто действительно остался жив.

Один из юных богов, недавно вознесённых, спросил тихо:

— Почему мы не можем спуститься?

Старшие переглянулись.

— Потому что Безвременье не терпит лжи, — прошептала богиня. — Там ты либо целен, либо исчезаешь.

— Там умирают даже те, кто считал себя бессмертным, — добавил кто-то другой.

Эрэбус подошёл к краю Зала. Там, в полу — круг.
Каменный. Старый.
И в центре — трещина.
Она пульсировала.

— Вы не спрашиваете, что она сказала мне.

— Мы не хотим знать.

— А вы должны, — Эрэбус наклонился, прикасаясь к краю. — Она проснулась. И она помнит. А я… пообещал.

— Что ты пообещал, Погребальщик?

— Что буду ждать, когда она вернётся.

Когда он вышел, двери за ним не закрылись.
И даже Древо замолчало.
Словно само оно — ждало.

Когда двери зала закрылись за Эрэбусом, воздух в нём изменился.

Исчез холод.
Исчезла тень.
И с этим исчезла и правда.

На место опустилась маска порядка.
Совет богов, что так долго молчал, заговорил вновь.

— Он знает слишком много.

— Он слишком близко к ней. Опасно близко.

— Безвременье дышит сквозь него. Если мы дадим ей проявиться... — бог с золотыми глазами сжал кулак, и его пульсирующая аура сорвала с потолка клочок вечности.

— Что ты предлагаешь?

— Закрыть его. Связать. Запечатать.
— И если нельзя — уничтожить.

— Он бессмертен...

— И что с того? Он был создан. А значит, может быть разрушен.

Голос богини времени прозвучал мягко, почти нежно:

— Смерть нельзя убить. Но можно лишить смысла. Обрезать нити. Погрузить в забытьё.

— Мы создадим зеркало. — проговорил один из старших. — Отражение его сути. Зовём лучших. Иллюзионистов. Кузнецов. Архонтов мыслей. Мы создадим ловушку. Он даже не поймёт, что пойман.

— А её? — прошептал кто-то.
— Что делать с той, что была первой?

Ответ повис в тишине.
И прозвучал позже, как выдох тысячи поколений:

— Если она проснулась, она должна быть усмирена. Или переписана.

И только одна из богинь молчала.
Она сидела, склонившись, на краю трона, ногой чертя на полу фигуры.
Румянец на её щеках был нарисован.
Улыбка — выученная.
Взгляд — льдисто-хищный.

Богиня любви.
Та, что любила всех.
И никого.

— А если он всё знает? Если вы уже опоздали? — тихо произнесла она. — Может, стоит спросить, что именно он обещал? Или... кому?

— Ты слишком много говоришь, Веннира.

Она только улыбнулась:

— Потому что я слишком хорошо умею слушать.

Позже.
Ночь, как её понимают в мире богов — синяя тень, обнимающая кроны Эгдрасиля.

Эрэбус стоял у подножия одной из ветвей, вглядываясь в пространство.

— Я слышала, ты снова сделал всех нервными.

Голос — мягкий, почти игривый, а затем — шёлковая фигура обернулась вокруг его тени.

— Веннира.

— Ты всегда так говоришь. Будто разочарован, что это снова я, а не кто-то... более “важный”.

— Ты пришла не просто так.