Песнь пустыни

Глава Первая

В тот день ветры предали пустыню.
Словно сама воля Хам-Сет-Раа наложила вето на дыхание мира.
Поля Золотых Хамсин погрузились в неестественный, пугающий стазис.
Ритмичный звон молотов, этот пульс Аль-Дахаба, угас.
Дыхание скважин дающих жизнь всему живому остановилось.
Народ Хамсин — людей, выкованных в горниле выживания, замер.
И лишь давление тишины, более тяжелое, чем толща песка приказывало им стоять здесь.
Тишина перед ударом хищника.

У Врат, отделяющих цивилизацию металла от первозданного хаоса, стояли те, чье имя произносили шепотом в самых темных уголках известной вселенной.
Ведьмы!

Даже боги, казалось, задержали дыхание, не смея нарушить сплетение вероятностей, которое принесли с собой эти женщины.
Лица пришельцев, маски вечной, почти синтетической молодости, были лишены человеческих страстей.
Это был контроль мускулатуры, доведенный до абсолюта. Их одежды носили следы долгого пути, но в каждом движении сквозила пугающая экономия энергии. Бусы на их шеях, ударяясь друг о друга, рождали не просто звук, а психо-акустический ритм — эхо грядущего, заставлявшее инстинкты кричать об опасности.

Рамал наблюдал за ними с жадностью, граничащей с одержимостью. Он видел то, что упускали другие: как взрослые отводили взгляды, подавленные страхом, когда глаза Ведьм затягивала серая пелена сознания. Он слышал шелест бусин — звук, рассекающий марево зноя, — и вдыхал аромат, природу которого его разум сможет понять лишь годы спустя. Запах озона и чужой крови.

— Рамал! — голос матери ворвался в его сознание.

Мальчик не мог оторвать взгляда от процессии. Женщины поднимались по ступеням храма с текучей грацией. Это была не похоть. Это была биомеханика высшей цели. В их глазах не было желаний, лишь холодный расчет необходимости.
— Рамал, — пальцы матери, жесткие, как высохшие корни, сомкнулись на его запястье. Её хватка была слабой — голод брал свое. — Уходим, habibi. Здесь не на что смотреть. Это зрелище не для наших глаз.
— Может быть, не для твоих, umm, — бросил он. Слова вырвались раньше, чем он осознал их жестокость.
Он вырвался из материнской хватки резким, почти звериным движением и бросился вверх по ступеням, следуя в такт ведьмовской силы.
На мгновение он обернулся. Взгляд, брошенный на мать, был полон вызова — первое отречение личности от рода. Её лицо, лишенное волос, истощенное борьбой с пустыней, выглядело маской страдания и болезни. Но Рамал отвернулся. Был ли это отказ верить в смертность хамсинской плоти или просто детское высокомерие? Он не знал. В тот момент им двигала не логика, а, возможно, пробудившаяся память предков, требующая следовать за теми, кто держит в руках нити судьбы.

Рамал поднимался следом. Его взгляд был прикован к ритмичному движению синей ткани, скользящей по желтому камню ступеней — цвет воды на цвете засухи. Он вслушивался в перестук бус — таинственный ритм, который то затихал, то нарастал, словно живой организм, реагирующий на приближение чужака.
Внезапно капюшон одной из женщин сдвинулся. Из-под плотной ткани выбился локон. Белый. Волнистый. Невозможно!
Рамал замер. Его народ, дети эволюции и меди, давно отбросил волосы как ненужный рудимент, опасный в песках. Но сейчас, глядя на эту мягкую шелковую нить, он ощутил странный, почти наркотический голод. Это был не просто интерес — это был зов генетической памяти о временах, когда люди не были закованы в панцири. Желание коснуться, ощутить текстуру, вдохнуть запах чуждого мира.
Он протянул руку. Детская ладонь, уже загрубевшая от ветров, тянулась к этой запретной мягкости. Но вместо волос его пальцы встретили холод. Женщина развернулась с нечеловеческой скоростью, её ладонь легла ему на спину, и холод этот был абсолютным — так остывает камень ночью, когда уходит солнце.
Мир вокруг исчез.
Её глаза, мгновение назад казавшиеся человеческими, затопила черная тьма — взгляд слился в единую бездну расширенного зрачка. Воздух вокруг сгустился. Песчинки, поднятые невидимым полем, зависли в воздухе, образовав мерцающую медную стену, отрезавшую их от реальности. Время в этом коконе текло иначе.
Рамал не отдернул руку. Он был зачарован.
Её губы едва шевелились, но Голос, который она использовала, резонировал прямо в костях его черепа, минуя барабанные перепонки:
ⲡⲉⲕⲙⲟⲩ ⲛⲓⲙ (твоя смерть)... — вибрация слова вызывала боль. — Кровь твоих близких напитает пески. Это закон влаги.
Она говорила тихо, но каждое слово падало, как камень в колодец:
В ⲡⲁϩⲟ (сокровищнице) великих свитков уже вписано твое имя. Там, за пределами Полей Хамсин, барды будут слагать песни о ⲡⲓⲑⲏⲣⲓⲟⲛ — Звере, расколовшем трон надвое. Твои потомки станут ⲛⲓⲥⲱⲧⲡ селекционным совершенством, а ты...
Сухие пальцы коснулись его лба, и Рамал ощутил, как в его мозг вливается чужая память.
— Ты будешь править там, где вода целует небо. Там, где ⲑⲁⲗⲁⲥⲥⲁ (море) поет свои песни о вечности, недоступной жителям пустыни. Но знай: ⲑⲁⲛⲁⲧⲟⲥ (смерть) найдет тебя трижды.
Её голос стал глубже, приобретая обертоны, от которых вибрировала сама кровь:
Первым придет ⲡⲁϧⲣⲉ яд предательства, что остановит сердце. Вторым — ⲡⲛⲓϥⲓ , удушающее дыхание ночи в твоих покоях. А третьим станет ⲥⲏϥⲉ — клинок, пронзающий плоть. Но твоя последняя смерть... — серебристая дымка затянула черноту её глаз, открывая вид на вероятное будущее, — твоя последняя смерть станет ⲙⲟⲩ для тысячи душ Хамсин, когда "огонь" перельется через край Золотых полей. Огонь пожрет Медь.
Она коснулась его лба сухими губами. Печать льда на раскаленной коже.
Рамал не успел даже моргнуть — кинетический барьер рухнул. Песчаная стена осыпалась, возвращая звуки мира с оглушительной силой.
Крик. Женский вопль, разорвавший тишину, ударил его, как физическая волна.
Он обернулся, и вселенная покачнулась.
Мать лежала на желтых ступенях. Пустые глаза смотрели в зенит безжалостного неба, но на губах застыла странная, пугающая улыбка — словно в момент разрыва позвонков она увидела нечто прекрасное, скрытое от живых.
За спиной Рамала с тяжелым стоном сомкнулись врата Храма, поглотив Ведьм. Он рухнул на колени. Его сознание фиксировало детали с пугающей четкостью: вот стражники поднимают тело, словно сломанную куклу; вот они уносят её прочь, не выказывая эмоций. И вот тонкая струйка алой, густой крови скользит по желтому камню. Влага уходила в песок. Пустыня пила жизнь его матери.
Первая нить пророчества натянулась. Будущее окрасилось в цвет крови.