Песнь торфяной долины.

Глава 1.

Глава 1.

Торфяная песня

Туман лежал на болоте мягкой шалью, как будто сама Коннемара решила прикрыть от лишних глаз то, что века прятала в своём мокром сердце. Ветер шёл с океана — влажный, солоноватый, с привкусом водорослей и овечьей шерсти; вдалеке лениво кричала чайка, и этот крик казался одновременно и сегодняшним, и тысячлётним. Я стояла по щиколотку в проклятой ирландской жиже и думала только об одном: почему лучшие вещи на свете — ирландский фольклор, тёртый чеддер и находки в торфяниках — всегда сопряжены с грязью, холодом и скользкими компромиссами с собственным комфортом.

— Киара, — голос профессора Ханлона прозвучал из тумана, как заклинание. — Метр двадцать на север, ещё штык вниз. Осторожнее. Там волокна.

Меня зовут Киара О’Салливан. Двадцать лет, археологическая вундеркинда, как меня любил называть Ханлон с той снисходительной нежностью, которой учёные угощают слишком способных студентов. Я сдала квалификацию на два года раньше, чем положено, умею читать латинские каракули монастырских рукописей без словаря и спорить с доцентами о датировках кельтских курганов, а ещё — замерзать быстрее других и обманывать свой желудок холодным чаем. В общем, набор качеств, который делает меня счастливой и хронически простуженной.

Я осторожно прошла туда, где из сырой земли торчал темнее окружения продолговатый силуэт. Торф — это молитвенник времени: он шепчет, но если научиться слушать, расскажет всё. Мы уже сутки работали на этом крошечном участке у реки, туда, где, по рассказам местной старушки Мойры, «ночами слышно, как поёт банши». Банши, ясное дело, никогда не поёт — она предупреждает. Но Ханлон просил верить в факты, а не в феи. Хотя в Ирландии это иногда одно и то же.

— Волокна — это не ткань, — пробормотала я, раздвигая торфяные ленты пальцами в перчатках. — Это волосы.

Туман, кажется, отшатнулся. Я освободила тугую прядь — длинную, тёмно-каштановую, тяжёлую от воды. Ниже показалась кожа — янтарная, как мед, с той гладкостью, которую дарит болотная кислота. Сердце ушло в пятки и оттуда попыталось сделать сальто.

— Тело, — сказала я спокойно, слишком спокойно, — женское. Волосы очень длинные. Мягкая ткань на плечах — похоже на шерсть. Есть ожерелье? Нет. Лента… Господи. Это не лента.

На коже, чуть ниже горла, тянулся тугой след — ровный, злой, как начертанное кем-то слово. След верёвки. Я посмотрела чуть левее и заметила обломок древка, облизанный временем; остриё лежало в стороне, застряв в чёрной губке торфа. Стрела пришла раньше или позже? Ханлону я скажу «параллельная травма», но внутри уже сложилась картина, от которой щекотало затылок.

— Задушена, — выдохнула я. — И, вероятно, добита стрелой. Или это предупреждение. «Не уйдёшь».

Профессор подтянулся рядом и на мгновение стал мальчиком — глаза расширились, дыхание сбилось.

— Бог мой, — прошептал он. — Болотная невеста.

— Не невеста, — отрезала я, и не потому, что люблю спорить. — Посмотри на руки — здесь следы от нити. Она шила. И… — Я осторожно коснулась запястья. — Тонкий рубец. Недавно рожала. Послеродовая повязка оставляет следы, если туго вязали.

— Ты уверена? — Ханлон ещё не знал меня достаточно, чтобы понять: если я говорю таким тоном, то уверена.

— Почти так же, как в том, что Мойра не ошиблась: «банши» здесь кричит по делу.

Мы работали до сумерек. Болото отдавалось неохотно, будто ревновало. С каждой минутой девушка открывалась миру: линия скулы, ровный лоб, полные губы, нос — чёткий, упрямый. Красавица. И волосы — длинные, как у героинь старых песен, те самые, за которые мужчины ошибочно думают, что могут держать судьбу.

— Имя бы ей, — шепнула Мойра, появившаяся как из-под земли; в платке, с неподражаемо ироничной складкой у губ. — Без имени мёртвые скучают.

Я глянула на её лицо — и меня кольнуло. «Мэйв», сказало внутри. Мэйв ни… чья-то дочь, чья-то жена, чья-то мать. И ничья.

— Мэйв ни Бреннан, — произнесла я. — Пусть будет так.

Мойра кивнула, будто знала это с начала времён.

— А ты, девочка, домой. И не смей ночевать на болоте. Сегодня Самайн по старому счёту. Между мирами — тонко. Понимаешь?

Я прекрасно понимала. Самайн — время, когда нечисть поднимается не потому, что злая, а потому что любопытная, как дети. Между «тогда» и «сейчас» — всего лишь завеса. И всё-таки я осталась. Не потому, что не верю, — потому что люблю испытывать реальность на прочность. И потому что Мэйв не отпускала.

Команда разошлась: Ханлон, кряхтя, уволок полевые журналы; ассистенты увязали ящики. Я перекусила всухомятку, натянула второй свитер, проверила тент над раскопом и, завернувшись в термоодеяло, устроилась на складных носилках. Туман стал плотнее; мир издал тихий, длинный вздох.

— Если я усну, — пробормотала я, — не вздумай мне сниться, Мэйв. Я сплю плохо.

Чёртова самоирония — последняя роскошь умных.

---

Проснулась я от того, что мир пах кровью и молоком.

Не чаем, не торфом, не горелой резиной от лагерного костра. Кровью и молоком. Тёплой, сладкой, обидной реальностью. Запах ударил в голову, как крепкий виски натощак. Я резко села — и тут же рухнула обратно: тело отказалось подчиняться. Боль сбоку — острая, рваная; между ног — липкая тяжесть. Я зажмурилась, медленно вдохнула, выдохнула. Не паника, Киара. Карта местности, инвентаризация, факты.

Факт первый: я лежу не на носилках. Земля подо мной — мягкая, пружинит мхом; над головой — пустота, без тента. Лес. Ветки. Небо низкое, звёзды как игольные уколы. Факт второй: на мне не моя куртка. Рубаха из грубой ткани, пахнет дымом, потом, травой. Пояс затянут слишком туго — послеродовая повязка. Факт третий: руки мои — не в перчатках. Тёплые, тонкие, с узкими запястьями. Под пальцами — длинные волосы. Мэйв. Алло, банши, ты, чертовка, опять поёшь?

— Спокойно, — прошептала я себе. Голос — ниже, чем обычно, мягче, с лёгкой бархатной хрипотцой. Прекрасно, привет из прошлого. — Ты — Киара О’Салливан. Тебе двадцать. Ты археолог. Ты в теле женщины, которую нашли. И ты только что родила. Где ребёнок?