Песнь торфяной долины.

Глава 2.

Глава 2.

Мох, молоко и карта ветра

Лес пах так сильно, что его можно было пить. Влага висела в воздухе как тонкая шерсть, цеплялась за ресницы, за волосы, за края мыслей. Болото дыхало у земли — тёплым, терпким, с кислинкой торфа, а выше, где туман становился светлее, тянуло смолой от тиса и сладковатой, невинной горечью вереска. Где-то далеко, за стеной крон, море обнимало берег медленными вздохами, и в этих вздохах слышалась древняя считалка: «Живи. Не спеши. Не тонь».

Я шла, как училась на раскопе — медленно, проверяя каждый шаг посохом. Тело отозвалось болью, но послушалось. Девочка на груди — моя Ифа — тяжело сопела, тёплый лоб упирался в кожу, а ладошка сжимала край рубахи так, будто маленькая рука умела удерживать мир. Молоко подтекало — ещё бы, груди не знали, что у нас тут бег с препятствиями. Я чуть ослабила самодельную повязку на животе — бабушкина строгость в голове тут же отозвалась: «Не размахивай, внучка, в паху сквозняки не любуются». Я почти рассмеялась: если бы бабушка знала, где именно её внучка умудрилась распахнуться — между веками — она бы перекрестила лес на всякий случай.

— Так, Киара, — сказала я себе шёпотом, чтобы не расплескать хрупкую решимость. — Программа “выжить и не утонуть”: вода — есть, огонь — нет, еда — «как бы», укрытие — в перспективе, топография — в голове. И ребёнок. Самый важный пункт — он у нас на руках и очень против «перспектив».

Я остановилась на крошечном сухом островке — череда кочек, переплетённых корнями берёзы. Под ногами мягко, как на старом матрасе. Ветер принёс запах болотной мирики — сладкой гале, та растёт там, где торф молод, и комары её не любят. Отлично. На первую ночь пригодится.

В памяти щёлкнуло, как в архиве: лекция Ханлона про старые почтовые дороги Коннемары; статья о том, как ирландцы отмечали тропы каменными грудами; бабушкины истории про «фейри-тропы», которые лучше лишний раз не пересекать. Я вытащила из головы карту — да, нам в университете вбивали «визуализируй ландшафт», и это был тот редкий случай, когда кнут образования бил не зря. Если я не ошибаюсь, старый путь из долины шёл к святому колодцу, а от него — к заброшенной пастушьей хижине у кромки леса. Там должна быть крыша. Может, котелок. Может, чудесным образом — крошка крупы. Ирландия любит жалеть упрямых.

— Держись, Ифа, — прошептала я и перевела дыхание.

---

Мне всегда казалось смешным, как мужчины на раскопах обожают рассказывать про «суровую археологию», а потом ноют, когда ботинок чавкает в торфе. Меня учили не ныть. Профессор Ханлон гонял нас по холмам дождём и ветром, как стадо, бормотал про «дисциплину взгляда» и «сведение романтики к фактам». Бабушка — та учила другому: «Знай траву, внучка, и воду знай, и как дым будет идти, если вверху мокро, а внизу сыро. А ещё знай, когда не геройствовать — живой дурак лучше мёртвого умного». Меня любили двое «тоталитарных режимов» — университет и деревенская кухня. И, похоже, прямо сейчас они поставили совместную пьесу «Спаси себя, археолог».

Я подошла к крошечной прогалине — чистое пятно среди вереска. Здесь росла рябина, низко и зло; на ветках трепетали полоски ткани — пожухлые, но упрямые. «Дерево просьб». Люди оставляют на ветру свои надежды, чтобы не тащить их домой. Я сняла со своего рукава край подола — порванный уже и так — и привязала к ветке узелок. Попросила не громко, но чётко: «Не дай мне утонуть. И дай Ифе спать, когда надо». В ответ ветер пахнул тёплым морем.

Дальше шла низина — вода стояла зеркалами, в которых отражалось серое небо. Лягушки бормотали молитвы на своём языке. Я обогнула лужи, вымеряя шаги по мху — светлый мягкий ковёр сфагнума пружинил под пяткой. Сфагнум — бабушкина гордость: «Это и подкладка, и примочка, и пелёнка, внучка. Он воду держит, да микробов не любит». Спасибо, бабуля. Сегодня ты — наш лучший бренд.

Я сняла накидку, раскроила её ножом — старый, ржавый, но острый на злость — на длинные полосы, набила мхом, проверила краем ладони: тёпло, сухо. Ифа возмутилась зычно, как маленькая королева, но спустя минуту улеглась, прижалась щекой и уверенно принялась за своё маленькое, очень важное дело. Я сидела на корне, дышала в такт детскому сосанию и впервые позволила себе выдохнуть не только долго, но и с тихим рыданием. Слёзы размыли торф на лице, смешались с солью пота. Плакать было можно — здесь лес принимает воду без вопросов. И сразу стало легче: словно этот влажный мир сказал «вижу».

— Хватит, — сказала я себе, утирая щеки. — Сейчас ты сделала новую пелёнку и поплакала как цивилизованный человек. Дальше — дело.

---

Огонь. Смешно: у нас океан знаний в голове и мокрые карманы. Поджигать — нечем. Я посмотрела на валежник — сырое, тяжёлое, но в глубине, под корой, есть сухое сердце. Я подняла несколько тонких веток, нашла под сосной щепу — сухую, как злость. Вытащила из пояса кожаный шнур — повязка, что держала живот. Плотная, грубая. Ножом согнула тонкую ветку в лук, продела шнур. Другую, покороче, натёрла в сухое сердечко — сверлило, как учил нас дед из экспедиции, который на спор разжигал костёр под дождём и плевался от гордости.

Я знала, что сейчас будет: долгое бессмысленное трение, больные ладони и воспоминание о цивилизации в виде «ох, где же мой пьезоподжиг». На третий заход я сползла на землю, шипя сквозь зубы — руки в кровь, грудь ноет, голова гудит, ребёнок, к счастью, уснул. На четвёртый — когда земля под коленями уже показалась живой от моих усилий — из трута поднялся тонкий дымок. Я подула — осторожно, как на ещё тёплую печь. Дым стал толще. Мелкий уголёк зажёгся. Я опустила на него комочек сухого вереска и дула-дула, пока он не скатился в рыжую, упрямую искру. И когда наконец маленький язычок огня слизнул пальцы веток — меня затряло от смеха. Глупого, беззвучного, облегчённого.

— Получилось, — прошептала я, и лес будто кивнул.

Я подбросила чуть толще — тонкие веточки, потом палочки потолще, а выше соорудила птичье гнездо из вереска и коры. Дым пошёл пахучий — торфяной, сладкий, с горечью, как старый виски. Руки дрожали, но дрожь была счастливая. Первое тепло облизало лицо. Я подтянула Ифу ближе, и она, не открывая глаз, улыбнулась во сне — я клянусь, это была улыбка.