Песнь торфяной долины.

Глава 6.

Глава 6.

Имя, написанное дождём

День выдался светлым, но не тёплым — таким, какие любит запад Ирландии: солнце умывается туманом и на свет выходит не жар, а ясность. Деревня гудела как улей: в кузне пахло железом и углём, у прачек — мокрой шерстью и щёлоком, у пекарей — кислым тестом, которое, казалось, поднималось вместе с разговорами. Я шла по улице так, как должна ходить вдова: взгляд низко, шаги уверенно, слова — только те, что нужны. На руках — корзина, в корзине — травы и свежесварённое мыло. Рядом семенила мелкая тень — Айдан, держась за мой подол, и время от времени шмыгая носом, словно проверяя, всё ли по-прежнему пахнет мной.

— Элла, — окликнула Марейд у ворот, — вода внизу теплее. Возьми второй чан — девки принесли шерсть с холма, тяжёлая.

Я кивнула, устояв в себе улыбку, потому что девки «принесли» — значило мужики спустили бочонок с телеги, а девки теперь «приносят» его в паре рук. Я разложила у порога вязанки — зверобой отдельно, мирику отдельно, мяту в тень. Сняла крышку с глиняной чашки: смалец настоялся на траве, пах мятой и густой теплотой. На полке — мои «сокровища»: три плитки глины со знаками, пряжка, моток шерстяной нитки и тонкая полоска кожи с процарапанными буквами, которые никто здесь не прочтёт.

— Дай мне твой нож, — сказала Марейд, подставляя руку,— у тебя он «добрый».

«Добрый» означало острый и чистый. Я провела лезвие по сырой шерсти, срезала бурые колтуны. Пальцы двигались сами, помнили лекции, бабушкины ругательства и собственные заметки: шерсть мягче, если вымочить её в тёплой воде с щёлоком и каплей уксуса; уксус у нас теперь свой — яблочный, я научила девчонок ставить его из падалицы, и вся деревня посмеивается, что у вдовы Эллы руки пахнут салатом. Пускай.

Ближе к полудню на площади загремела лошадь. Стало тихо — тишина, что расползается по стенам, как тень облака. Мы замерли, не сговариваясь: кто-то натянул на чан крышку, кто-то спрятал нож, кто-то нашарил крест у горла. Я не взяла ничего. Я взяла дыхание — свободное, как будто этот день обычный.

Всадников было трое. У первого — плащ цвета скошенной травы, на груди — металлическая пряжка с узлом; у второго — серьга в ухе и глаза, которые редко моргают; третий — совсем мальчишка, но держится как взрослый. Псы молчат — верно сказали в таверне. Немые псы — самые злые.

— По приказу лорда Бреннана, — произнёс первый, не повышая голоса, — разыскивается женщина. Беглая. Ведьма. С ребёнком. Её видели в этих местах. Кто укрывает — будет казнён.

Имя ударило мне в кости, как холодная вода. Бреннан. Я заставила себя поставить корзину на землю медленно, как будто мне нечего бояться. «Ты — Элла, — сказала я внутреннему зверю, — а Элла не знает никаких Бреннанов».

— У нас вдов много, — отозвалась Марейд, черпаая воду ковшиком так, будто разговаривала с младенцем, — и все с детьми. Женщины в Гленкарри не дохнут от слова «приказ».

Всадник смотрел на нас молча. Псы принюхивались к дыму и молоку. Мужчины держались поодаль, будто знали: это дело не их, но их кровью может стать. Доннел стоял в тени кузни, прислонившись плечом к стене, и я знала, что он смотрит не на меня — на ситуацию целиком, как гончар на печь.

— Женщина, — второй всадник обратил на меня глаза, острые как уровень кузнеца. — Ты. Подними голову.

Я подняла — ровно настолько, чтобы видно было лоб и тени глаз. Взгляд сделал круг — не цепляйся, не бросай вызова, просто будь ветром.

— Имя?

— Элла.

— Муж?

— Мёртв. В торфе.

— Ребёнок?

— Сын. Айдан.

Он склонился над корзиной, где Айдан шевелил ногой, пытаясь схватить воздух, словно рыбу. От моего сердца к его взгляду тянулась железная нить. Я слышала, как вода в чане делает маленький «бульк», и знала, что Марейд держит ковш так, чтобы в случае чего пролить кипяток «как случайно». Ирландские женщины — лучший гарнизон.

— Пусть снимет шапку, — сказал второй.

— Не мороз, чтобы шапки снимать, — ответила я спокойно. — Малыш простудится.

— Это приказ.

— А это — мать, — сказала я и встретила его глаза. — В Гленкарри не приказывают над головой ребёнка. Говорят через женщину.

Никаких вызовов. Язык — мягкий, но упругий. Он усмехнулся тем уголком, который у людей обычно отвечает за сомнение, и махнул рукой.

— Ладно. Скажи своему сыну, чтобы он вырос и платил лорду налог.

— Скажу, — ответила я. — Чтобы вырос — сначала нужно дышать.

Он отпрянул от слов, как от ветки. Первый взмахнул поводьями, обвёл нас глазами ещё раз — не хищно, а как человек, который ничего не нашёл и ненавидит пустоту — и развернул коня. Псы прошли по краю площади, принюхались к камню с трискелем у колодца и скуля отступили — полынь и зверобой в моём пучке сделали своё. Ирландия в такие минуты шепчет: «правильные травы — не хуже крепостей».

Когда их тени исчезли за поворотом, деревня выдохнула так, будто сама держала воздух внутри. Марейд медленно поставила ковш на край чана, вынула пучок толченого мыла и бросила в воду.

— Ты повернула их язык, — тихо сказала она.

— Нет, — ответила я. — Я просто сделала то, что делают женщины. Прикрыла голову ребёнка.

— И правильнее всех сказала, — вмешалась старуха у забора. — В Гленкарри слушают, когда говорят про дыхание.

---

Вечером я унесла Айдана к Марейд — у неё было теплее, и потолок не капал на подушку. Пока он, уткнувшись в мой бок, дышал ровно, как тлеющий вереск, я вышла к колодцу. К воде люди не ходят ночью, но иногда — нужно именно ночью. Над камнем стоял туманный пар, пахло железом и яблоками. На краю, там, где вода прогрызла себе узкую тропку, лежала плитка. «Не говори имён. Имя — петля». Я улыбнулась: пожалуй, это самый точный словарь на свете.

Я села прямо на мокрый камень, подставила лицо туману. На ладони отозвался шрам — тонкий, едва заметный, память о той ночи, когда верёвка «почти» сделала из меня тишину. В голове поднялся голос — не мой, чужой, глубокий: «Ты моя ошибка». Он всегда приходил, когда холод забирался под ребра. Я теперь отвечала просто: