Песнь воровской стали

Глава 1: Цена сухой обуви

Холод в Валарме всегда пахнет тухлой рыбой и гнилой древесиной портовых свай. На Дне города этот запах въедается в кожу так прочно, что его не смыть даже трижды перегнанным щелоком, который здешние шлюхи выдают за мыло.

Квоут сидел на корточках в узком зазоре между кирпичной стеной доходного дома и покосившейся пристройкой лодочника. Его левый сапог просил каши еще с прошлого четверга — подошва отошла у самого носка, и теперь каждый шаг по раскисшей ледяной каше отзывался мерзким, чавкающим хлюпаньем.

«Если у тебя промокли ноги, ты уже наполовину проиграл, — думал Квоут, бережно согревая дыханием онемевшие пальцы. — Голодный человек может думать о деле. Человек с пересохшим горлом — о наживе. Но человек, у которого окоченели пальцы ног, думает только о тепле. А тепло на Дне стоит денег, которых у него нет».

Напротив, в трех десятках шагов, тускло светилось окошко лавки старого бакалейщика барона швабского проса. Бакалейщик был скуп, как церковная крыса, но у него была слабость — он любил спать после полудня, плотно набившись жирной свининой и запив ее дешевым элем.

Квоут достал из кармана потертую воровскую скрутку из оленьей кожи. Внутри, в идеальном порядке, лежали три отмычки, тонкий пинцет с изогнутыми концами и плоская костяная пластина. Инструмент — это единственное, что связывало его с человеческим обликом. Вор без инструмента — просто попрошайка.

Он скользнул к двери лавки, стараясь не наступать на левую пятку.

Замок был старый, валармский, с тремя «падающими» сувальдами. Для мастера — минутное дело. Для Квоута, чьи пальцы едва гнулись от сырого ветра с Моря Иллюзий, это была пытка. Он вставил первую отмычку, мягко повернул натяжитель. Металл внутри замка тихонько звякнул.

И в этот момент в его голове, где-то глубоко, за старыми шрамами памяти, шевельнулся чужой, серебряный звук.

*«Скре-е-ет»*, — отозвался замок.

Квоут замер. Руны на его предплечье, скрытые под тремя слоями грязного тряпья, едва заметно потеплели. Он не хотел этого. Он пообещал себе больше никогда не слушать Имена. Но замок... замок был сделан из плохого, перекаленного железа, привезенного с северных рудников. В его Имени было слишком много пустоты и ржавчины.

Квоуту стоило лишь шепнуть одно слово — слово, означающее «усталость металла», — и внутренности замка просто рассыпались бы в железную пыль.

Но он сжал зубы так, что хрустнули челюсти.

«Нет. Радуга ищет магов. Радуга не ищет воров. Воров вешают на площади, и это быстрая смерть. Магов увозят в Цитадель, и там они завидуют висельникам».

Каждое Имя, которое он вспоминал, забирало кусок его самого. Три года назад, чтобы открыть заклинившую дверь во время облавы, он сжег Имя железа — и на следующее утро не смог вспомнить, какого цвета были волосы у его младшей сестры. Он помнил, что сестра была. Помнил, что любил ее. Но лица — лица не было. Вместо него в памяти остался лишь ровный, серый овал.

Щелчок. Последняя сувальда поддалась. Дверь тихо подалась внутрь, впустив Квоута в тепло, пахнущее корицей, вяленым окороком и сушеной гвоздикой.

Он сработал чисто. Два круга сыра, мешочек с солью (соль на Дне ценилась на вес серебра) и небольшая жестяная коробка с чаем, которую бакалейщик прятал под прилавком. Никакого золота. Золото в трущобах — это смертный приговор. Если нищий вор пытается сбыть золотую монету, скупщик сдаст его страже в ту же минуту, просто чтобы получить премию от магистрата.

«Вся наша жизнь — это баланс между тем, сколько ты можешь унести, и тем, сколько тебе позволят проесть до того, как перережут горло», — Квоут аккуратно уложил добычу в холщовый мешок и уже повернулся к выходу, как вдруг пол под его сапогами мелко, вибрирующе задрожал.

Это не было землетрясением. Звук шел из-под земли — низкий, утробный гул, от которого заболели зубы, а сыр в мешке словно стал тяжелее.

Разлом. Опять. Вторичный Разлом на окраине Валарма снова «вздохнул».

Маги Радуги утверждали, что они сдерживают Бездну. Но Квоут, прижавшись ухом к косяку двери, слышал, как в этом гуле отчетливо звенели ноты их собственных, пурпурных заклинаний. Они не сдерживали тварей. Они дрессировали их. И страх, который этот гул внушал городу, был самой твердой валютой, на которой держалась власть Империи.

Квоут выскочил на улицу, растворяясь в серых сумерках Валарма. У него были сыр, соль и чай. Значит, сегодня он купит сухие тряпки для сапог и, возможно, доживет до весны. Если, конечно, Разлом не сожрёт этот город раньше.

Скупщика краденого на Дне Валарма звали хромой старик Кирш. Его лавка ютилась у самой кромки портового дока, в подвале старого пакгауза, который наполовину ушел в воду. Когда случался прилив, соленый прибой бился прямо в кованую нижнюю петлю его дубовой двери.

Кирш сидел за столом, отгораживаясь от мира тусклой сальной свечой и решеткой из толстых железных прутьев. У него были слезящиеся, вечно воспаленные глаза человека, который всю жизнь разглядывает чужие тайны при плохом свете.

Квоут выложил на деревянный лоток добычу: два круга сыра, соль и жестяную коробку с чаем.

Старик даже не прикоснулся к товару. Он лениво ткнул грязным ногтем в мешочек с солью.

— Три медных гроша за все, — проскрипел Кирш, не поднимая глаз.

— Три? — Квоут почувствовал, как к горлу подступает привычная, горькая злость. — Кирш, здесь один только чай стоит серебряный талер в Верхнем городе. Бакалейщик вез его с Сапфирового Берега через три таможни Радуги. А за эту соль я чуть не схлопотал арбалетный болт в брюхо от ночной стражи.

Старик медленно поднял на него свои мутные глаза. В них не было сострадания. Только холодный, расчетливый опыт человека, который видел сотни таких, как Квоут.

— В Верхнем городе, Тень, этот чай, может, и стоит талер, — тихо, почти ласково сказал Кирш. — Но ты не в Верхнем городе. Ты на Дне. Чтобы продать этот чай и не сесть на колымагу к инквизиторам, мне придется дать на лапу портовому смотрителю. Два гроша уйдут десятнику стражи, чтобы он забыл лицо вора, укравшего сыр. Мой риск — это мои деньги. А твой риск, парень, ничего не стоит, пока ты жив. Не нравится? Забирай свое добро и попробуй съесть сухую соль на морозе.