Песнь забытого пламени

Глава9

Темнота не была полной. Где-то наверху, в щели между камнем и железом, дрожало серое мерцание — как дыхание чужого утра, которому нет до тебя дела. Айрина лежала на спине, руки раскинуты, волосы спутались, будто её швырнули сюда, как мешок. Тело ныло, особенно плечо, куда, кажется, ударила чья-то рука в последней вспышке битвы. Или пламя. Она не была уверена.

Камера была тесной, с сырыми, чёрными стенами. Камень под ней холоден, как тело без имени. Запах — плесени, ржавчины, сухой крови и пепла. Но хуже всего было не это. Хуже было то, что внутри неё что-то… пело. Не как раньше. Не как та светлая песня, что жила в ней с детства, из-за которой мама гладила её по голове и говорила: «Ты — дитя огня, но не бойся его, он наш». Сейчас голос был хриплым, чужим, как будто кто-то другой занял её грудь, дышал за неё и знал, как управлять её пламенем.

Она попыталась пошевелиться — отозвались судорогой мышцы спины. Стиснула зубы, села, опершись о стену. Камень прохладой прилип к коже через тонкую рубашку. Айрина подняла ладонь — огонь вспыхнул сам. Без призыва, без воли.

— Нет… — прошептала она.

Пламя было не золотым, не янтарным, как всегда, а густым, багровым, с чёрными всполохами по краям, будто угли, поглотившие живое. Оно жгло — не кожу, а что-то глубже, изнутри.

Она задохнулась. Пламя исчезло. Но не ушло — спряталось, ждало.

"Это не моё." Эта мысль ударила сильнее любого заклятия. Она не знала, как, но внутри неё поселилось чужое пламя. И оно пело.

---

Потом пришла дрожь. Не телесная, а где-то в костях. Как если бы стены этого места слышали её, отзывались на дыхание. Она почувствовала: камера не была просто камней. Здесь что-то было. Что-то слушающее. Подглядывающее.

Айрина попыталась вспомнить. Вспышка света. Кайлан. Его лицо в пламени. Рывок. Крик Аллена. И потом — провал. Кто принёс её сюда? Стража? Культисты? Сама судьба?

Губы её были сухими, язык — тяжёлым. Она с трудом прошептала:

— Где я?

Голос отозвался эхом — глухо, будто не в помещении, а в ней самой. Песня внутри обернулась… смехом. Или эхом смеха. Огонь зашевелился в позвоночнике, пробежал по рёбрам. Она обняла себя.

«Ты — тлеешь», — прошептал чей-то голос. Или подумалось?

---

Прошло ли время? Она не знала. Тени не двигались. Свет не менялся. Только под грудью нарастало чувство: что-то грядёт.

Она медленно подошла к стене, вгляделась. Камень был исписан. Но не словами — песней. Стихами. Сломанными, вросшими в поверхность, будто когтями вписанными. Песнь разрушения? Она не знала таких строк.

> …и если ты не помнишь свет — значит, ты стал пламенем…
…и если не поёшь — значит, ты пепел…

Слова дышали. Они дрожали от её взгляда.

Айрина отпрянула, сбилась в угол. Прижалась к коленям и вдруг — впервые за всё время — тихо всхлипнула. Тепло, всё ещё жившее в ней, дало слабину.

Но слёзы не пришли. Их вытоптало пламя.

Её разбудил скрежет.

Айрина не сразу поняла, спала ли вообще. В этом месте время стиралось, текло по кругу или вовсе стояло. Но звук был резкий, живой — как нечто чуждое этой мёртвой тишине. Скрежет металла о металл. Потом — щелчок. Глухой, как сердце, бьющееся в цепях.

Она вскочила, резко, в темноте споткнувшись о собственную тень. Камера ожила. Тяжёлые двери, доселе не видимые — просто часть стены, — медленно отъезжали в сторону. За ними — темнота, но живая, звенящая. Как если бы весь воздух за пределами был натянут, как струна.

Фигура появилась без звука. Высокая, почти касающаяся потолка. В чёрном, с капюшоном, скрывающим лицо. Пальцы, что обвили посох, были неестественно длинны. Между ними сквозила бледность, как у тел, что долго не видели солнца.

— Ты проснулась, — сказал он. Голос был не голосом — шёпотом, звучащим внутри, прямо в груди. Он обжигал не уши, а память.

— Кто ты?

— Тот, кто был прежде, чем ты заговорила с огнём.

Он подошёл ближе. Айрина сделала шаг назад, но стены камеры не давали простора. Она чувствовала, как в груди вспыхивает багровое. Но пока не поддавалась. Ещё нет.

— Ты пела, когда тебя ещё не было, — продолжал он. — Песня твоя — осколок той, что я заточил здесь. Ты помнишь?

— Я… Нет. Я не знаю, о чём ты.

Он склонил голову.

— Но Зверь помнит. Ты принесла его с собой, дитя Огня.

Айрина стиснула кулаки.

— Я не из их числа. Я не… культистка.

— Но огонь уже в тебе. И ты уже слышишь. Слова стены — разве ты не узнала голос?

Он подошёл ближе. Теперь она видела лицо — или его отсутствие. Внутри капюшона не было черт, только тьма, вибрирующая от множества голосов. Они шептали. Пели. Стонали. Среди них — голос её матери. Её самой. И один, особенно ясный — голос Аллена, молящего о помощи.

Она дернулась — и пламя вспыхнуло на ладони.

Но Зверь не дрогнул. Он просто протянул руку — и огонь исчез. Не взрывом. Просто замер. Как свет, которому приказали угаснуть.

— Ты не сможешь сражаться со мной моим же даром, — сказал он. — Пока ты дышишь в этих стенах, ты часть Песни. Моей.

Айрина сжала зубы. Боль прорезалась в висках, зазвенела в груди.

— Зачем я тебе?

— Ты — последняя связующая. Пламя в тебе — ключ. Голос — проводник. Без тебя — не пробудить Песнь.

— И что ты сделаешь? Вырежешь её из меня?

Он склонил голову вбок.

— Гораздо тоньше. Ты сама её мне отдашь. Когда вспомнишь.

Тишина снова опустилась между ними. Он повернулся, не дожидаясь ответа, и вышел.

Дверь вновь сомкнулась, оставив её в темноте. Но теперь — в другой. Более живой. В груди что-то отозвалось, дрогнуло — будто внутри неё правда звучала чужая песня. И с каждой секундой она начинала узнавать её мелодию.

Айрина сидела в углу камеры, обняв колени. Здесь не было ни света, ни времени, только пульс стены. Иногда она ощущала, как камень под ней дрожит — будто дышал. Будто что-то двигалось внутри.

Слова Зверя не отпускали её. "Ты сама отдашь." Он не говорил о боли. Не грозил. Но в голосе его была уверенность, которая пугала больше, чем пытка. Как будто он знал, что наступит момент — и она действительно отдаст.