Песнь зеленой рощи

Глава 6: Прах и Покаяние

Хемиш вынырнул из-за обугленного скелета конюшни, не как триумфатор, а как тень. Его обычно румяное лицо было землистым, борода – спутанной и покрытой сажей, а глаза, привыкшие светиться азартом изобретателя, теперь тупо смотрели в грязь. Он попытался улыбнуться, жестом отмахнуться: «А, это вы! Я… э-э… просто осматривал ущерб! Ничего страшного не случилось, просто… туман какой-то странный…» Но голос его дрожал, а руки нервно теребили обгоревший край кожаного фартука.

Лукас был первым, кто прервал жалкую попытку лжи. Его драконий взгляд, холодный и пронзительный, остановился на Хемише. «Ты пахнешь страхом, гном. И пеплом алтаря. Говори. Что действительно произошло в храме?» Его голос не повысился, но в тишине мертвой деревни он прозвучал как удар гонга.

Хемиш сжался, словно ожидая удара. Потом его плечи затряслись, и он сдавленно выдохнул правду, обрывочную, наполненную ужасом: о зеленом тумане, накрывшем деревню как саван, о жрице Кире, увидевшей в его глазах отражение надвигающегося кошмара раньше других, о ее последнем жесте – толчке в потайную нишу за статуей, о ее крике, заглушаемом скрипом ломающихся костей и прорастающей сквозь плоть древесиной… «Она… она спасла меня…» – прохрипел он наконец, утирая грязным рукавом лицо. – «А они… все они…» Он не смог закончить, лишь махнул рукой в сторону безмолвных руин.

Тяжелое молчание повисло над группой, гуще и страшнее вчерашнего. Оно вобрало в себя гул набата, крики ярости, звон стали, смех в таверне – и превратило все это в немой укор. Гог стоял, огромный и вдруг поникший, его топор бессильно висел в руке. Вина за свою ярость, за то, что не защитил Хемиша, за гибель невинных под его ударами – все это тяжелым камнем легло на его плечи. Хрипун не шутил. Его перья были взъерошены, а острые глаза беспокойно метались по разрушенным улицам, выискивая хоть какую-то угрозу или выход. Даже его вечный оптимизм был подавлен масштабом катастрофы. Эрина стояла чуть поодаль, ее лицо было маской из пепла и скорби. Она смотрела не на Хемиша, а на руины храма, где погибла ее единственная подруга. Ее пальцы бессознательно сжимали и разжимали пустоту, будто ища рукоять топора, который был потерян вчера в хаосе.

Ирина разбила тишину, ее голос прозвучал хрипло, но твердо: «Проверим. Может… может кто-то выжил? В подвалах, в погребах…» Это была слабая надежда, почти безумная, но она давала хоть какое-то направление, хоть иллюзию действия, чтобы не сойти с ума от вины и отчаяния. Все молча кивнули.

Деревня, еще вчера полная тревожной, но жизни – запаха хлеба из пекарни, стука топоров у дровяного склада, сдержанных разговоров за закрытыми ставнями, – теперь была царством смерти и тлена. Они шли по руинам Остенвальда.

• Ирина шагала словно по битому стеклу. Каждый обугленный брус, каждый опрокинутый телегой, застывший в неестественной позе, напоминал ей лицо лесоруба. Его немой вопрос «Зачем?» теперь висел в самом воздухе, отравленном запахом гари и разложения. Ее сердце сжималось от ужаса – не перед монстрами, а перед тем, что они натворили. Была ли их поспешность, их ошибки, их ярость той искрой, что раздула этот ад? Отчаяние, холодное и липкое, обволакивало ее душу.

• Гог шел рядом, его обычно гулкие шаги теперь были осторожными. Он видел тело женщины, наполовину поглощенное корнями, проросшими сквозь ее кожу. Ее застывшая рука все еще сжимала детскую игрушку. Полуорк отвернулся, громко сглотнув. Его собственная сила, его берсеркерство, казались ему теперь не доблестью, а проклятием. Он чувствовал себя дубиной, которой сломали что-то хрупкое и бесконечно ценное.

• Хрипун скользил как тень по периферии, его кенгурийная ловкость помогала обходить самые жуткие зрелища. Но избежать их полностью было невозможно. Он наткнулся на ополченца, с которым вчера делил эль в таверне. Теперь из глазниц мужчины прорастали тонкие, белесые корешки. Хрипун быстро отпрыгнул, его перья дыбом. Вечная ухмылка соскользнула с его морды, оставив лишь гримасу отвращения и страха. «Леший, что тут творится…» – прошептал он про себя.

• Лукас двигался с каменным лицом, его драконий взгляд аналитически скользил по разрушениям. Он видел не просто хаос. Он видел паттерн. Способ, которым корни впивались в стены, как рос грибок на обугленных балках, странное отсутствие трупов животных. Его разум работал, отстраняясь от эмоций, пытаясь понять природу тумана, его магическую подоплеку. Но даже его холодная логика не могла игнорировать масштаб трагедии. В его глазах, обычно бездонных, мелькнула искра чего-то похожего на… горечь.

• Эрина шла словно сквозь кошмар наяву. Это была ее деревня. Каждый дом, каждое дерево за частоколом она знала. Теперь это был чужой, враждебный мир. Она узнавала обломки дома старика-гончара, место, где дети играли в прятки, теперь заваленное обрушившейся крышей. Боль была острой, физической. Ее пальцы впивались в ладони, оставляя полумесяцы. Ее дыхание стало прерывистым. Она чувствовала лес вокруг – не тот, что был раньше, а этого нового, мертвого, злобного леса – и он радовался.

• Хемиш плелся позади всех, не в силах поднять голову. Каждый шаг отдавался в нем эхом последнего крика Киры. Он видел обломки своего «шедевра» – телеги, которую чинил с такой гордостью. Теперь она была лишь кучей тлеющих досок. Его изобретательский гений, его мечты о совершенном эле – все казалось жалким и ничтожным перед этим всепоглощающим упадком. Он был жив, но чувствовал себя хуже мертвеца.

Внезапный свист разрезал гнетущую тишину. Ирина инстинктивно рванулась в сторону, почувствовав, как стрела просвистела в сантиметре от ее уха и с глухим стуком вонзилась в труп лошади позади. Она обернулась – и увидела Эрину. Эльфийка стояла с арбалетом в дрожащих руках, ее лицо было искажено не яростью, а чистым, неконтролируемым ужасом. Ее глаза были широко открыты, но, казалось, не видели их, а видели кошмар прошлой ночи. Она пыталась перезарядить тугую тетиву, но пальцы не слушались.