Песнь, звучащая со дна змеиной ямы

Непризнанный

Деревня Коббертреланн, о-в Ойерхопф, что к северу от еще не открытого континента

Задолго до того, как люди (и нелюди) разделили историю на Старую и Новую эры.

Сайлас не очень-то почитал богов. И они к его особе расположения не питали.

Тем не менее, в ночь предшествующую испытанию норфиец поднимал свою кружку за честь Варге, и осушал ее за честь Ола. Горечь трав наполняла рот, забивая ненадолго солоноватый вкус хаукартля. Если Сайлас одолеет Иону, то уже через неделю, сидя в бражной зале на ярловом пиру, он, изрядно пьяный от меда, будет вгрызаться в копченые ребрышки и томленных в вине цыплят.

Ко сну юнец отошел, когда минуло далеко за полночь. Спанье, однако ж, не принесло ему ни отдыха, ни забвения понеже до самой зари Сайлас мучился кошмарами. Проснулся он, когда серость утра уже растеклась грязной лужицей по земляному полу. За столом ждали мать и Брагге, боевой брат отца.

Пока Сайлас ковырялся в остатках вчерашней похлебки, старый свард давал наставления. Мальчишку и мать его Игрид в Коббертреланне не жаловали. Завистливые бабы злословят от нечего делать, знал Сайлас. И если бы Скегге, покойный муж Игрид, не принял смерть за девять месяцев до того, как она разрешилась, деревенские все равно бы сыскали о чем судачить.

Он усомнился лишь единожды, после того, как Брагге, нажравшись в хлам, молвил: "Выстой Скегге в той схватке, он признал бы тебя сыном. Признал бы, невзирая ни на что". Сайлас заставил себя забыть те слова. К его удаче, признанный или нет, но он был племянником сварда. А дружинники ярла чтили обычай прежде всего остального. Он то и обязывал Брагге приглядывать за сыновцем, пока он не достигнет возраста. Вступив же в лета, юнец был волен избрать собственный путь. Да только все, окроме одного, пути для него были закрыты.

Мать расцеловала Сайласа на прощание, а Брагге вручил до блеска начищенный меч.

«Этот клинок», торжественно объявил он. «Служил Скегге верой и правдой как на охоте, так и в бою. Я сохранил его для тебя».

«Спасибо, дядя», Сайлас вымученно улыбнулся. Не то, чтобы он не был благодарен старику, но от мысли о грядущем делалось дурно. Норфийская традиция предписывала каждому, кто возжелает идти славным путем воина, доказать свою доблесть в бою. Если же кандидат не сумеет пролить кровь или, что еще хуже, смалодушничает, род его на века покроет позор. Напротив, тот, на ком лежит тень бесчестия, сделавшись свардом, возвратит себе имя и статус бонда.

Брагге внимательно поглядел на мальчишку, погруженного в думу.

«Это нормально», проговорил старик, даже с заботой. Сивая, заплетенная в косы, борода была свидетельством прожитой им жизни. «Все переживают в первый раз. Оно и понятно, ведь одолеть соперника это полдела. Настоящая демонстрация мужества случается тогда, когда ты преодолеваешь страх и вступаешь в битву».

Но что, если не страх скует меня, подумал Сайлас. А сами нити судьбы?

Юноша сцепил челюсти, крепче сжал рукоять меча. Раболепие перед богами, как и смирение пред роком, были роскошью, которую могли себе позволить полноправные. Удел же непризнанного прясть свою судьбу самому, даже если придется делать это омытыми в крови руками. С такими мыслями Сайлас шагнул за порог.

Он покидал Коббертреланн изгоем, чтобы возвратиться свардом, сыном Скегге.

ᛟᛟᛟ

День выдался ясным и безветренным, что на севере случалось редко. Благое предзнаменование.

Сайлас брел неспеша, слегка запрокинув голову, так, чтобы лучи ноябрьского солнца ложились на лицо. Мороз щипал еще не поросшие бородой щеки, а в глазах вертелись разноцветные круги. Они двигались уже несколько часов без остановок. Сайлас шел вместе с остальными кандидатами, позади основного отряда и ничто, кроме разве что здравого смысла, не мешало ему сделать привал.

И, как подсказывал опыт, гласу рассудка юнцы вроде него внимали нечасто.

Почему нельзя биться летом, ворча, Сайлас плюхнулся в мягкий сугроб. Ответ он, впрочем, знал и сам – норфийские боги были суровы, как норфийский климат и не терпели малодушия. Терпением не славились и венценосные бараны ярлы. Юноша чувствовал, как бегут струйки пота по спине, как гулко стучит сердце в груди – и ощущения эти бодрили его. Однако ж, как только пульс выровнялся, затаившаяся дремота набросилась прыткой лесной кошкой и хозяин ее - Морфей - с готовностью отворил ворота́ своего царства.

Но Сайлас не мог принять приглашение. Он не уснет, нет...

К реальности его вернуло ледяное прикосновение. Юноша разлепил веки и помутненным взором тотчас уперся в нависшее над головой пунцовое покрывало. За то время, что кемарил, тучи заволокли небо, а отряд скрылся за лесом. Вокруг было тихо и пусто и лишь редкие снежинки, вихрившиеся в воздухе, нарушали неподвижность пейзажа.

Дурачина, Сайлас неуклюже поднялся на ноги, поглядел на сугроб, что чуть было не стал его курганом. Не на сей раз, костлявая. И взял направление, в котором двигался отряд.

Обветренные губы скривила мрачная ухмылка, когда легкий снег превратился в снегопад. В чем норфийским богам нельзя было отказать, так это в наличии чувства юмора. Весьма, весьма специфического. С легкой подачи нетленных, на западное побережье Ойерхопфа обрушился шторм. Он раненым зверем заметался по Медному лесу, вздымая злые вихри, заметая следы, залепляя глаза. Пойманного в белую ловушку Сайласа объял доселе не тревоживший страх, не перед бесславной жизнью, но смертью.