Песни из трещин. Часть 1: Плетения

1. Пролог. Стайка

Дождь шумит листьями, певуче звенят водостоки. Запах мокрой цветущей сирени так удушающе сладок и густ, что, кажется, впору резать ножом и подавать к чаю. Волосы и майка промокли насквозь, и когда вздыхает ветер — зябко, бррр. Но всё равно хорошо. Потому что тепло и почти лето. Лето!

Я высунула язык и поймала дождевую каплю, упавшую с кончика носа. Прохладная. Сладкая.

Зажигались первые фонари, отражаясь в лужах. Булькали и шуршали машины на дороге там, за сиренью, и кромка кустов светилась, подсвеченная фарами. Скоро совсем стемнеет.

Я сунула ноги в остывшие мокрые сандалии и слезла со скамейки. Ацлав говорил, что подъедет к той кафешке через дорогу. Там-то я его и поймаю. Ему тоже пора бы домой, скоро ужин, мама начнёт волноваться. Заодно пусть и сестру довезёт — на что ему вообще мотоцикл, если не подвозить сестру вечером до дома, верно?

Аромат сирени почти потерялся уже на пешеходном переходе. Теперь пахло мокрым асфальтом и вечерней свежестью.

Я встала под мигающей вывеской; из приоткрытых дверей веяло кофе и свежей выпечкой, играла негромкая музыка. Живот жадно заурчал: ела в последний раз в школе, да и то жалкую бумажную сосиску в бумажном тесте и слабый чай. И денег не осталось. На всякий случай сунула руку в карман — звякнула пара монет. Нет, на горячий круассан этого точно не хватит. Даже на бумажную сосиску не хватило бы, если бы школьная столовая была ещё открыта.

Кап. Кап-кап-кап. Дождь почти затих.

Мотоцикл Ацлава я услышала, ещё когда он был за поворотом. Узнала привычный звук.

— Мышь, у меня такая новость! — сказал брат, снимая мотоциклетный шлем.

Я привстала на цыпочки и обняла его, на миг прижавшись мокрой щекой к его щетине. Пахнет железом, и дурацкой скрипучей кожаной курткой, и немного шампунем, и дождём, конечно.

— Давай домой, там расскажешь.

— Нет, хочу здесь. Срочно! Сгорю ко всем чертям, если не выдам всё с потрохами.

— По дороге расскажешь.

— Ты что, мышь, так замёрзла?

— Нет! Я есть хочу! Чуешь, как пахнет?

Он прищурил глаза — в свете фонарей и красной вывески они казались тёмно-рыжими.

— Если я тебя покормлю, ты проживешь ещё полчаса?

— А что у тебя есть? — спрашиваю азартно.

— Что-что. Деньги у меня есть. Подожди минуту. На. — Вручил мне шлем. — Охраняй. Сейчас тебя подзаправим.

Скрипнул курткой, нырнул в кафе.

Я облокотилась о сидушку мотоцикла — упругую и ещё чуть теплую. Дождь перестал совсем, слышно, как мурлычут последние капли в водостоках, переговариваются двое за столиком у окна, мягко катятся колеса машин по сырой дороге. Почти стемнело, в парке зажглись все фонари, свежо, зябкий ветер изредка доносит аромат сирени, медленно подсыхает тонкая майка.

Я внезапно почувствовала себя счастливой. По остроте это чувство было сравнимо с болью, когда порежешь краем бумаги ладонь. Хорошо. Волшебно хорошо.

И будет хорошо.

Впервые кольнуло тревогой за секунду до того, как Ацлав вернулся — с кофе в большом бумажном стакане и булочкой. Только кольнуло.

— На, хватай.

Кофе оказался обжигающий и горький, булочка — тёплая, с сахарной корочкой, пахнущая корицей. Одуряюще вкусная.

— Так что за новость? — спросила я с набитым ртом. Ацлав победно улыбнулся.

— Я завтра уезжаю.

— Что? Куда?

— На фест. С Иве и ребятами. Прикроешь?

— Иве?

— Сегодня Краге позвонили, сказали, что наша заявка одобрена, будем играть.

— Подожди, вы же с Иве...

Беспокойство скребло изнутри, что твоя кошка. Что-то не так. Что-то не сходится.

— Прикроешь? Маме скажем, что я в общаге, весь такой к сессии в поте морды...

— Вы же расстались с Иве. Две недели назад.

Аромат сирени вдруг стал удушающим, тяжёлым, как мокрый брезент; меня проморозило, точно от внезапного сквозняка. Вывеска кафе беспокойно мигнула алым.

Ацлав расхохотался.

— Так помирились же!

— Она не пришла... Она даже...

Иве не пришла на твои похороны. Две недели назад тебя хоронили. На кладбище много сирени, она была в цвету.

Я молча смотрю на брата — рыжеватые глаза, веснушки на бледном лице, колючий подбородок. Красные отсветы на коже. Кровь стучит в висках громко и мерно, как набат.

"Мне опять всё приснилось, Ацлав? Или мне снилось кладбище, а ты сейчас — настоящий?"

— ...Крага сказал, что мы выступаем третьими. Ну вроде как на разогрев пустили — так себе, но зато на главной сцене. Здорово, а?

— Да, здорово, — бормочу я.

Он пахнет железом, скрипучей курткой и ветром, прохладным дождем, сырым асфальтом. У него лучики мелких морщинок у внешних уголков глаз. Он только что купил мне кофе и булочку с корицей.

Душная сирень, очень много сирени, от неё кружится голова и мутит. Мягкие, тёмные комья земли, сыро, ночью прошёл дождь, трава примята десятками ног...

Этого просто не может быть.

Ацлав.

— Сам ещё не до конца верю.

Положила булочку на сидушку, протянула руку и коснулась его лица. Теплый. Живой. Шершавый. Смешливо покосился на мою ладонь. Улыбается. Я медленно выдохнула.

Конечно. Не было ни разбитого мотоцикла, ни похорон, ни вещей по всему дому, постепенно и навсегда теряющих твой запах, ни череды тяжёлых снов. Все это мне приснилось. Все на самом деле не так. Вот эта кафешка, и шорох проезжающих машин, и липкие от сахара пальцы, тёплый вечер, сияние красной вывески — это не сон.

Наконец-то. Я знала. Знала.

— Что будете играть на фесте? — спросила я. Ацлав открыл рот.

...От грохота меня буквально подбросило в постели.

Комната. Кошка. Смотрит жёлтыми глазами, уши прижала, хвост как метёлка. Книги уронила со стола.

Несколько секунд вспоминаю, как дышать.

Ацлав.

Девятнадцатый день. Весь девятнадцатый длинный — будто тонешь и не можешь вдохнуть — день беспощадно слепило солнце, и мне казалось, что оно неживое. Лихорадочно горячее и мертвенно-белое одновременно.