Песня холодных детей

Глава 4: Когда люк открывается сам

Эдгар застыл, не в силах пошевелиться.
Пальцы Томми, ледяные и тонкие, лежали на его плече так, словно мальчик просто попросил внимания. Но в этой холодной хватке было что-то ещё — она будто тянула его назад, к люку.

— Отпусти, — прошептал Винс, но не услышал собственного голоса за гулом крови в ушах.

Томми стоял слишком близко. Лицо его было всё тем же — чуть веснушчатым, с тонкими губами, — но глаза… глаза теперь были цвета мёртвого стекла. И в их глубине, как в тёмной воде, мелькали другие лица. Много лиц.

Позади мальчика раздалось тихое шарканье. Из темноты кухни, туда, где лампы уже давно перегорели, выходили другие дети. Их шаги были неестественно синхронными, будто они двигались в такт одной и той же мелодии, слышимой только им.

Но Эдгар слышал её тоже.
Чётко. Громко.

I know (I know)
You belong to somebody new…

С каждым словом голоса становились выше, чище, почти болезненно пронзительными.
И чем громче хор, тем сильнее сжималась ледяная хватка на плече.

— Пойдём с нами, — сказал Томми. — Ты обещал.

— Я… ничего не обещал, — выдавил Винс.

— Обещал, — вмешалась девочка в жёлтом платье, та самая, что стояла внизу подвала. Её губы двигались, но звук был чужим — глубоким, взрослым, гулким. — Когда ты нас забрал, ты стал наш.

Холод расползался от плеча по всей руке, пробираясь к груди.
Эдгар дёрнулся, пытаясь оттолкнуть мальчика, но тот не сдвинулся с места — казалось, что он весит сотни килограммов, хотя выглядел хрупким.

В этот момент раздался глухой трак — звук, от которого внутри всё оборвалось.
Люк в подвал открылся сам. Медленно, без скрипа, как будто его держали невидимые руки.
Из проёма вырвался холод, густой и плотный, с запахом старой крови, прелой ткани и чего-то сладковатого, разлагающегося.

Света внизу не было, но Винс знал — они ждут там.

Дети сомкнулись вокруг него полукругом. Их лица были разными — одни в целости, другие искажены травмами, которые он прекрасно помнил. Один мальчик был весь в синяках, у другой девочки половина лица была тёмно-серой, как у утопленницы.

И все они пели.
В этот раз слова песни были длиннее, но Эдгар уже не мог различить их — слова сплетались в сплошную вязкую мелодию, от которой хотелось зажать уши, выцарапать барабанные перепонки, лишь бы тишина вернулась.

Но руки он не мог поднять.
Плечо жгло холодом, как обморожение.

Томми сделал шаг назад, тянув его за собой.
Винс почувствовал, как ноги сами начинают двигаться.
Он сопротивлялся, упирался каблуками в кафель, но его тянули так, будто он шёл по невидимой ленте.

— Не надо… — он уже почти кричал. — Пустите!

— Ты же сам нас туда положил, — ответил Томми, и улыбка расползлась на его лице, обнажая тонкие, острые зубы, которых при жизни у него не было.

Они дошли до люка.
Винс заглянул вниз — там была не лестница, а пустота. Чёрная, как чернила, без дна. Но в этой тьме что-то шевелилось, поднималось наверх. Он увидел бледные руки, десятки рук, которые тянулись к нему, хватая за воздух.

Дети перестали петь.
Тишина ударила в уши, и в этой тишине он услышал дыхание. Не своё — чужое. Медленное, тяжёлое.

Потом голос. Глубокий, хриплый:
— Прыгай.

Эдгар рванулся изо всех сил, сбив Томми с ног. Ледяная хватка исчезла, и он кинулся к двери. Замок, который был закрыт, теперь болтался внизу, как будто кто-то специально открыл его. Он вылетел в ночной воздух, задыхаясь, и побежал прочь, не оглядываясь.

Но когда он выбежал на пустую улицу, песня снова зазвучала.
Только теперь она была везде: в шелесте ветра, в жужжании фонарей, в собственных шагах.

But tonight… you belong to me.

Он понял: он не ушёл. Он просто дал им фору.
И когда вернётся в пиццерию — а он вернётся, потому что хор его позовёт — они заберут его уже окончательно.