Песня Селинаса

Авентюра четвёртая, в которой рыцарь и бард не умеют говорить шёпотом

О, какое же счастье наконец-то оказаться в дозоре! Для Экслибрана не было времени суток чудеснее, чем время, в которое он оставался наедине с самим собой и давящей на сознание звенящей тишиной.

Не то, чтобы он, конечно, понимал, что это такое – «остаться наедине с собой», но то, что он испытывал сейчас, он расценивал как очень приятный процесс. Можно было сидеть, громко вздыхать, гримасничать в ответ на собственные мысли и даже рыдать – но это, конечно, при очень большом желании и необходимости. Ни того, ни другого при себе он не имел.

Ведь всё-таки подобной роскоши Экслибран не позволял себе даже в своей горячо любимой Дринее.

В далёком, как прошлая жизнь, Объединении, он всегда находил утешение для своей скромной души. Точнее, он всегда в этом утешении, полном звуков и шумов вместе с музыкой и гамом, находился. Он сам состоял из них – когда растёшь будущим рыцарем, тебе ничего не остаётся, кроме как перекрикивать себя и остальных в придачу. Ничего другого Экслибран не знал и себе даже не представлял. Таков был самый настоящий рыцарский воспитательный процесс.

Дома же его всегда окружали другие рыцари и шевалье. Суетливые оруженосцы, пажи, замковые слуги. Мастера, приезжавшие с фестивалями и ярмарками нарядные музыканты. Кёниг и кёнигин.

И, конечно же, бесконечные портреты их предшественников и их же почивших внуков – правда, они были намного тише всех прочих.

К счастью, куда чаще Экслибрана окружали живые.

Вот они-то и были источниками звуков.

И они никому и никогда не давали ни секунды покоя.

Что же касается будущих рыцарей, то они сами были самыми главными источниками шума. Ещё лучше – они были сердцем всего замка, способном разорвать его изнутри. Собирайся они в шумную толпу или ходи они по двое: одинокого ученика великих паладинов увидеть можно было только тогда, когда он, опаздывая, мчался на занятия, снося на своём пути и людей, в ту секунду суетившихся вокруг него, и всё, что не оказывалось прибито гвоздями. То есть всё подряд.

На горизонте не виднелось ни секунды покоя, впереди стелилась лишь бескрайняя дорога из круговерти бесконечных тренировок, общих собраний и непрекращающихся праздников. Праздники для рыцарей были отдельной темой для разговора и беспредельной радости – они только и успевали друг дружке передать об очередном столпотворении, на которое тут же за руку утаскивали друзей и знакомых, рыцарей малых и рыцарей повзрослевших. Можно было не знать о причине плясок, но присутствовать на них нужно было обязательно. Они все – лицо Объединения Дринеи, причём крайне симпатичное, так почему же они должны оставаться в стороне от народных гуляний, когда сами дринейцы в них души на чают и только и ждут момента, когда сумеют впихнуть в загрубевшие от испытаний руки полевые цветы?

Вспоминая всё это, Экслибран осознавал, что обожал шумиху родной Цитадели и своей чуть оставшейся позади жизни. Нескончаемый гул в коридорах и бурлящую жизнь замка. То, что ни при свете дня, ни при тени ночи ничего не меняется – если одни, зевая и валясь с ног, уходят спать, оставив дела незавершёнными, то другие только просыпаются и те же дела берутся заканчивать – уже с новыми силами. Спешные шаги раздавались отовсюду, темнота коридоров рассеивалась и пряталась по углам от фонарей целеустремлённо бегущих то в одно, то в другое крыло слуг. Звуки стихали только на жилых этажах, уступая место размеренному стуку каблуков дежурного. Никогда не смыкавших зорких глаз смотритель внимательно следил за тем, чтобы оруженосцы, всё же решившиеся на ночную вылазку и потащившие на неё всякого, кто не спал в секунду гениального озарения, не гоготали громче его неспешных шагов.

До того, как Экслибрану пришлось покинуть Дринею, он даже не представлял себе то, что мир вокруг него может остановиться. Разговоры ни о чём и смех, следовавших после них, были всем, что составляли весь его день от подъёма до пропасти сна. Вместе с ними – едва ли возникающие мысли, занятые образами всех произошедших событий, которые толком и обдумать нельзя было. Тренировки всегда были утомительны. Как только голова достигала подушки – сон настигал рыцаря. Так было всегда.

Но не теперь, когда всего этого не оказалось рядом вовсе. В этом моменте Экслибран оказался лишь тогда, когда стал Странствующим рыцарем.

Очень долгие годы это казалось невозможным, но это произошло.

Рыцарь позволил себе вздохнуть – непонятно, правда, как именно: с облегчением или даже с досадой. Однако сейчас, сидя в непроницаемой, бесконечной, как пустота, тишине, Экслибран чувствовал себя счастливейшим человеком на земле. Он будто бы остался один. Рыцарь всё ещё не понимал, что конкретно он испытывает. И это было…

Очень странно.

Но ему никто не мешал.

Ему не мешал даже Кейл.

Ифрит зашуршал и чихнул с такой силой, что круг камней, в котором он лежал, содрогнулся, а над землёй пронеслась волна тёплого воздуха, вмиг заставившая приличную полосу травы потемнеть. Кейл зевнул и перевернулся на другой бок.

Экслибран покачал головой и потушил маленький, похожий на язычок пламени свечи, огонёк, занимавшийся на ближайшей к кругу травинке.

По большей мере ему не мешал даже Кейл.

Тот, казалось, давно заснул, хотя и горел яркими, обжигающими всполохами. До этого ифрит яростно искрил и трещал ветками, понимая, что его вечер славы окончен – все слишком сильно устали, чтобы подарить ему ещё хоть пару крупиц своего драгоценного внимания. Он наверняка негодовал. И, треща, страшно ругался, поражаясь всеобщей наглости. Одни улеглись спать, другой сидит и сосредоточенно штопает едва ли высохшее после стирки в ручье шмотьё. Лес всё ещё стоит, не полыхая адским пламенем, а его, Кейла, накормили только хворостом и ветками, а не охапкой безгрешных душ. Вокруг одна несправедливость.