Песня Селинаса

Авентюра пятая, в которой растёт единственное во всём Йорунд`гхарле маленькое мировое дерево

Несмотря на то, что Линор была не просто жрицей, а любимицей самого Солнца, она спала непозволительно много. И долго.

В Дринее это происходило из-за того, что бард посещала занятия вместе с остальными юными жрецами. Преимущественно ночью. Только в это время суток Машрико соизволял спускаться в собор после своей и храмовой служб и иногда – как говорила сама Линор, очень редко – поглядывал на успехи самых младших из своих последователей. Там ему, собственно, не на что было смотреть: все поголовно сидели на подушках перед деревянными стойками с пергаментами и книгами и изучали основы правописания и арифметики, чтобы в будущем не ошибиться в ежевечерних докладах на потеху самому Машрико и не подарить народу Дринеи на шарик света больше, чем было оговорено. Что из этого было для них хуже? Большой вопрос.

Собственно, так-то жрецы Солнца и жили в основном ночью, когда светоч их сердец и помыслов спускался после долгого, полного трудов и собирания сплетен дня к ним. Вот потому уроки и проводились глубоко за полночь, когда даже рыцари уставали друг к другу в комнаты сбегать и десятый сон видели.

И была бы беда невелика, но почти сразу после того, как Линор начала подзабывать то, как выглядят цифры, ей к обычным урокам добавили ещё занятия дневные. Теперь из простой, какой она так долго являлась, жрицы, ясно видевшей лучи, но так слабо ощущавшей хоть какие-то всполохи магии вокруг, пытались слепить Верховную жрицу.

Как говорила бард сама: выходило у них не очень.

Будущая глава секты любителей солнечных зайчиков и перманентного загара часто пренебрегала возможностью научиться новым аспектам тайного искусства, во многом ей недоступными, и сбегала к Экслибрану с Ирдалом брынчать на лютне-Соннэ. Желательно где-то на высоком заборе или на дубовой ветке. Там она могла раскинуться во весь свой рост, прислонить к чему-нибудь голову и самозабвенно стучать по ушам друзей всем, чему она сама себя научила. К музыке она относилась даже серьёзнее, чем к учёным наставлениям собственного наилучшего около бессмертного друга.

После таких побегов её, понятное дело, искусно заманивали обратно в храм обычно приятными глазу безделушками или сладостями, которые Линор безумно любила и могла бы есть хоть дни напролёт, если бы за ней никто не следил. Сама же жрица понимала, что каждое её бегство из храма и последующее поощрение – это чистейшей воды ловушка, и каждый раз она за этой ловушкой с покорностью овечки вышагивала прямо до главного зала собора, где уже на страже порядка поджидала её персональная охрана. Тогда её едва ли не силой усаживали за свитки и приставляли к ней взрослых жрецов, следивших за каждым вздохом барда, где взгляды влево-влево расценивались как попытка удрать, а закатывание глаз – попытка улететь. В скором времени возвращался и Древний, вместе с Верховным жрецом и остальными дававший уроки Линор, и сбежать становилось невероятно трудно.

Но совсем не невозможно.

По вечерам и даже ночам троица всё так же встречалась. Это не было помехой для барда, для которой не страшны были никакие наказания – не зря же она подруга Машрико. Это не было помехой и для Экслибрана, который искуснее всех прочих умел перелезать цитадельные ворота – полноценное мастерство, выделяющее настоящего рыцаря с неограниченным запасом энергии и желанием найти приключений на свою не всегда светлую голову. Проблемы в вопросе побега были только у Ирдала – он чаще остальных опаздывал из-за своих обязанностей Старшего Сына. Но приходил на встречи он всегда. И иногда даже в сносном расположении духа.

В остальное время, когда жрица не пыталась вызубрить очередную главу или не общалась с кем-то из подозрительно широкого круга друзей только за тем, чтобы оглушить их до смерти своей музыкой, она спала.

Сейчас же Линор так долго спала лишь потому, что могла. Досыпала, видимо, то, что не успела доспать в храме.

Экслибран в который раз в этом убедился, когда в очередное утро проснулся рядом с ней. Стрелок сидел возле едва видимого в свете дня Кейла и рисовал родовые отметки на лице, используя кинжал Экслибрана как подложку и глядя в маленькое зеркальце барда. Сама Линор, раскинув руки и запрокинув голову, лежала на земле в примятой траве. Она отбросила даже свою импровизированную подушку, которую ей явно подсунул охотник.

– Иногда мне хочется, чтобы у меня было что-то, что способно запечатлеть этот момент, – сказал, не понижая голоса, Ирдал, когда услышал, как рыцарь сел. – Я бы хотел ей показать, как она во сне пускает слюни.

Рыцарь стал расплетать косу:

– Мне казалось, что ты хотел бы сделать что-то подобное со своими младшими рöдственниками.

Ирдал усмехнулся. Он посмотрел на себя в зеркале и поднёс острие кинжала на достаточно опасное расстояние к глазу, чтобы провести ещё одну линию. Последнюю перед тем, как он начнёт заполнять рисунок.

– На моих детях это сработало бы ещё грандиознее, чем на ней.

Экслибран попытался разбудить Линор. Он тихо, разве что не шёпотом, - шёпотом он всё равно говорить не умеет – позвал её по имени, после чего тронул за плечо. Никакого эффекта за этим не последовало. Линор разве что едва заметно повела тем самым плечом и где-то рядом с ней трелью засопел Соннэ.

Борясь с самим собой, Экслибран буквально через силу тыкнул барда ещё раз.

Жрица поморщилась и отвернулась от рыцаря на бок и завернулась в его же плащ как в кокон.

Рыцарь этому только обрадовался, но под пристальным взглядом Ирдала постарался этого не сильно показывать. Меньше всего Экслибран любил кого-то будить. Каждый раз, когда он пытался кого-то растормошить, на него сразу смотрели так презрительно, будто он не поднять с кровати человека пытался, а бесшумно задушить его подушкой и съесть весь завтрак вместо него. И, судя по недовольным лицам, похоже, вторая часть возможной угрозы с его стороны многих беспокоила намного больше, чем первая.