Песня Селинаса

Авентюра седьмая, в которой появляется альбинос

Задача найти Линор никогда не была непосильной. И не просто потому, что сама по себе Линор была общительна и назойлива. Совсем нет.

Ее жрическая и бардовская ипостаси тоже давали о себе знать. Одна требовала от нее постоянных проповедей в людных местах по типу "Верите ли вы в лучшего из вечноживущих, само Солнце, Машрико, чье имя, хоть и различно в языках, но одинаково отзывается теплом во всех сердцах? В каком смысле не веришь, ты, левиафанов кусок де...", другая – как можно большего музыкального признания с овациями, бескрайним всеобщим обожанием и прочими восхвалениями. Экслибран прекрасно понимал ее второе желание и стоял на верном пути к принятию первого.

Но конкретно сейчас он под ручку с слегка обиженным Ирдалом, оставшимся без скудного, но всё-таки обеда, был на пути к самой Линор. Опять же, найти ее было не сложно. Просто на этот раз отыскать ее получилось не благодаря ее громким воззваниям или не менее тихим и игривым перебираниям струн лютни.

Ее удалось найти лишь потому, что недалеко от храма Странника была таверна. А прямо за ней прибранный дворик, на котором под деревянным навесом уже отдыхали Мара и привалившийся боком к стогу сена Бланки. Один вид лениво жующих усталых лошадей заставил рыцаря и стрелка сразу ещё раз убедиться в том, что в Загрей-ша-Йонэ они застряли. Хотя бы на этот вечер.

Сумка Линор, безжалостно выпотрошенная на фирменный манер хозяйки, лежала неподалёку от укрытия скакунов. Дорожка из зеркальца, расчёски, пары блокнотов с исписанными листами, пробирок с блёстками, угольных палочек и лент вела к чёрному выходу и обрывалась там же. Одна из лент торчала между порогом и захлопнутой дверью.

– Идём, – подгонял Экслибрана Ирдал, довольно при этом меланхолично помахивая в сторону входа парадного. Ещё не успев напрячься от поисков жрицы, он успокоился, и выражение его лица стало таким же расслабленным, как и весь он сам. И поэтому он теперь смотрел на весь мир так, будто знал о нём что-то столь мерзкое, что, рискни кто ему слово сказать, он завалит всех и вся отборными тоннами сарказма и унижения. – Нам не может настолько удачно повезти. Она небось уже удрала куда подальше.

– Да ладно тебе. Ты же знаешь: Линор обожает таверны, – ответил ему рыцарь, который пребывал в очень приподнятом расположении духа, и из-за этого ухмылялся от уха до уха без видимой причины. Разговор с Рейнгартом не дал ему ничего из того, чего он желал услышать. Многие за пределами Дринеи и Объединения вообще редко говорят ему то, что он хотел бы услышать. К сожалению. Но не был бы Экслибран рыцарем, если бы перестал надеяться и ждать. В его случае это – два самых верных лекарства от меланхолии неприятия в службу заоблачным существом. – И людей тоже.

– Знаю. Поэтому и говорю, что надо поторопиться. Если мы не успеем зайти до того, как её оттуда выкинут, я точно лягу спать голодным.

Перед самым крыльцом с замысловатыми помутневшими медными перилами и скрипучими ступеньками Ирдал остановился и сделал то, что вытворял всякий раз перед входом в любой дом, особенно если это был не дом Вечного или Древнего. Он постучал ногами о землю, сбивая грязь. Экслибран не видел смысла в этом ритуале. От этого поднимаются целые смерчи пыли, а здесь, в Загрей-ша-Йонэ, ещё и вихри опавших листьев на пару с цветочными лепестками. Рыцарь не верил в то, что называют «аллергией», но был уверен: если так делать слишком часто, можно, как минимум, самому задохнуться.

Ирдал уже заходил в таверну, когда за ним последовал Экслибран. Рыцарь же, в отличие от друга, делал то, в чём не видел смысла стрелок: клал ладонь на перила и проводил ею от начала и до конца всякий раз, как поднимался или спускался по лестницам любых видов, разнообразных расположений и всяческих витиеватых форм. Стрелок расценивал это как «сбор всякой дряни, которую перетрогали другие». Но только на перила Экслибран мог опереться, чтобы чуть податься вперёд и всмотреться в вывеску таверны, которой сильно не доставало света уличных фонарей в надвигающихся сумерках.

Возможно, эта таверна было единственной во всём королевстве. Ничего не указывало на обратное. И «Счастливый час» мог этим, пожалуй, гордиться: его хозяевам незачем было сильно стараться над облагораживанием того, о чём все и так знают за неимением иного. На круглой вывеске красовались большие буквы названия, написанного чьей-то причудливой рукой тёмными красками по светлому дереву. Выглядело всё слегка староватым и облезлым, зато надёжно державшимся на железных кольцах, что были обвязаны вокруг торчащей из фасада таверны балки.

И только тогда, благодаря случайности, Экслибран обратил внимание на стены. На них цветов было больше, чем в вывеске с названием. Они были изрисованы яркими, разноцветными линиями, волнами и спиралями превращавшимися в простые, словно из головы и без какой-либо мысли созданные узоры. В них рыцарь не нашел ни мотивов, ни сказаний, какие любили добавлять в мозаики мостовых в Дринее, чтобы каждый пробегающий мимо сорванец по типу него самого мог не только беззлобно шалить и действовать всем на нервы, но и учить историю героев родных мест.

Этого в рисунках на стенах не было. Но появились они явно благодаря той же изящной кисти, что заботливо вывела название таверны на вывеске.

Экслибрану эти узоры показались забавными. Не самыми интересными или сильно оригинальными, но все-таки приятными. Ему нравилось думать о том, что тот, кто их создал, оставил частичку себя в этом месте. Не совсем в том философском смысле, что, мол, создатель этих рисунков «вложил всю душу и все помыслы свои в это творение, придав им глубинный смысл поиска себя» и бла-бла-бла. Рыцари не изучают философию. Единственное, про что им рассказали из этого курса, так это про «Обращай удобные обстоятельства в свою удобную пользу». На этом познания Экслибрана обрывались, как веревочный мост над пропастью в самый решающий момент погони.