Песня Селинаса

Авентюра тринадцатая, в которой стрелок, бард и рыцарь верят в хорошие приметы

В хорошие приметы на деле верил только Ирдал. Загадочным образом его способ мышления, как и всей его многочисленной семьи, так или иначе склонялся к вере в разные стечения обстоятельств. Зачастую простые. Такие, в которых не позволяют идти по дороге, над которой пролетела белая кошка, и такие, какие не рекомендуют без сопровождения уходить в низкий, недостающий до колен туман. И такие, которые требуют в случае блужданий по лесу наизнанку вывернуть одежду и оставлять сущности дома на ночь плошку с молоком.

Ирдалу, несмотря на всю его суровость, отрадно было жить в мире, где приметы способны предсказать будущность. Экслибрану было отрадно жить в мире, где отрадно жить всем, пускай он искренне верил в приметы только самого хорошего склада. Линор же в приметы не верила совсем. Ей претила мысль о том, что кто-то в здравом уме способен выдумать такие небылицы. Особенно такие, которые предсказывали, будто ливневый поток воды с неба способен благотворно повлиять на итог путешествия.

Поэтому только жрица, которой подарок Странника вдруг показался не таким уж замечательным, как она мыслила, застонала от досады, да ещё и расстроенный скорым отъездом троицы Мигель грустно вздохнул, когда Ирдал хлопнул в ладоши, упёр руки о стол и поднялся со скамьи. Рыцарь с бардом неоднократно видели такую привычку вставать после долгого застолья у отца стрелка.

– Ну что ж, – сказал Ирдал, довольный исполнением хоть чего-то, чему он всепоглощающе доверял. – Раз такое дело, то, значит, мы собираемся. Встаём.

Последнее касалось уже рыцаря и жрицы. Экслибран, абсолютно счастливый всем, что произошло, хоть немного и настороженный странными речами Странника, покинул стол сразу. Линор же сделала вид, что с трудом оставляет свой недоеденный сладкий ужин-завтрак и с ещё большим трудом поднимается, словно вся она состояла из воды, а потому ноги у неё были такими же мягкими и неустойчивыми, навстречу Пути. Её к такому серьёзному подвигу сподвиг не только рыцарь, способный не только помочь ей встать, но и способный своими силами её с лёгкостью поднять, но и Странник, очень тихо и очень секретно прошептавший жрице нечто особенное в её такое же необыкновенное остроконечное ухо.

После этого Линор встала своими силами. И пошла с энтузиазмом, который разделила напополам с Экслибраном и немножко отсыпала Ирдалу.

Когда они все вместе, даже в сопровождении Странника и Рейнгардта, оставившего бокал в храме и променявшего его на огромный, похожий на зонтик листок лопуха, и Мигеля, без промедлений решившего отправить их в Путь, вышли из храма, Экслибран заметил, что дождь не был таким уж серьёзным испытанием. Уж явно не для их здоровья, если об этом хоть кто-то в их компании решил вспомнить.

Дождь, если его так можно было назвать, не лил, а только накрапывал. Учитывая то, в какую жару они приехали ещё вчера вечером, этот малый осадок приятно холодил и не вызывал у рыцаря никаких беспокойств касательно его удачной укладки волос. Она явно не пострадает в такую погоду.

Взглянув себе под ноги, Экслибран заметил ещё то, что под подошвой его сапог в тонком полотне воды остаются размытые чёрные с красным разводы. Он оглядел остальных. Точно такие же, но преимущественно только чёрные, стекали с Ирдала, Линор и слегка запачканного кровью монстра Мигеля, крутившегося вокруг, как непоседливый щенок, всё время срывая с вырастающих прямо между плиток побегов то листья, то цветки, то целые стебельки.

Рыцарь перевёл взгляд на Странника. Тот меланхолично двигал пальцами, как дирижёр качает указкой, и с немым вопросом, ответ на который оба знали, склонил голову набок.

Экслибран не имел возражений против. Он, конечно, благородный рыцарь и всё такое, но если сам Древний, обладающий безграничной властью над многими вещами, хочет незаметно отмыть при помощи магии его парадную форму, то Экслибран склонен этого попросту не замечать. Тем более любое проявление волшебства вызывает у него неподдельный приступ вдохновения. Или же, как сказал бы стрелок, приход очередной маниакальной фазы.

Так или иначе и без того окрылённого рыцаря ещё больше обрадовало то, что все порезы, оставившие отвратные шрамы на одежде, затянулись. Даже без стяжков и стрелок. По его скромному мнению, это – истинное чудо первоклассного масштаба.

Ирдал, тихо переговаривавшийся до этого с Рейнгардтом, который ему по-отечески тепло улыбался и качал головой на предложенный стрелком кинжал из подземелья сделал пару шагов и остановился. Он оглянулся. Сидевшая на его плече Рая взлетела.

– Это что, наши лошади?

Линор прищурилась, потому что рассветные лучи, в каплях дождя окрашивавшие всё в каскад радужных бликов, разглядеть далёкие предметы было нелегко. А те стояли чуть дальше доски, ровно между нею и между чередой домов главной улицы. Рая опустилась на луку седла Мары и в нетерпении осталась дожидаться отъезда. Всё-таки он для неё значил свободный полёт над целым светом. А о какой свободе может идти речь в городе?

– Точно! Наши! – она помахала рукой, будто их скакуны были способны на ответный жест. – Бланки! Мара! Пр-р, сюда!

– Я взял на себя некоторую вольность привести их, – сказал Странник. За ним, любовно трогая каждый лепесток, Рейнгардт восхищался прикрывавшей вход в храм нефритовой лозой, всё время приговаривая такие ласковые слова, что, имей лоза способность говорить, она утонула бы в смущённых просьбах прекратить такие почести. Правда, касательно той части, в которой фрейр упомянул, что её нужно слегка подрезать, она имела бы пару слов возражения далеко не жеманного характера.