Песня угасающего эфира

Глава 5: Кошмар в лице прошлого.

Она сидела на полу в гостиной и слушала, как мать напевая, заплетает ей косы. Пальцы Розалин были нежными и теплыми.

«…И будет твой путь освещён, дитя моё, светом, что живет в нас…»

— Мама, а почему мы можем слышать песню эфира, а другие нет?— спросила она во сне, как когда-то в детстве.

Розалин улыбнулась, но в её глазах была бесконечная усталость, которую Ханна не понимала. “Все могут услышать песню эфира, дочка. Просто не все прислушиваются к нему.”

Сон сменился, поплыл, потемнел. Теперь она не в своей комнате, а где-то за дверью. Повсюду бегали помощницы мамы, с пеленками в руках. Их лица были бледными и уставшими. Из-за двери доносились сдавленные стоны, а потом — пронзительный, чистый крик.

И тут же — чужой, резкий голос местной знахарки: “ Розалин…она не жилец. Отдала все силы, всё, что осталось от эфира в ней… ребенку.”

Ханна проснулась. Не от крика, в котором смешалось ее имя с именем матери, а от тишины, что наступила после него. Горло сжал ком, а в ушах стоял тот самый, леденящий звук обрывающейся жизни. Она лежала, глядя в потолок, пытаясь согнать расплывчатый образ знахарки. За окном царило предрассветное марево, но город уже не спал. Все готовились к предпоследнему празднику Света. Ханна медленно встала с кровати, подошла к окну, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Все веселились. Дети, с перепачканными лицами от звёздной краски, смеясь носились на дорогах, прямо под ногами взрослых.

Тихо выбравшись из комнаты, она заглянула в соседнюю. Меллис спал, зарывшись лицом в подушку. Ханна мягко тряхнула его за плечо.

— Мелл, подъём.

— М-м? Ещё пять минуточек…

— А ну-ка быстрее! — она щекоткой заставила его вздрогнуть, а потом согнуться в позу креветки. — Бабушка оладьи жарит. Если не встанешь, я съем твою порцию.

На кухне пахло медом и жареным тестом. Бабушка Аурелия обернулась на их вход. Её взгляд, мягкий и знающий, скользнул по внукам.

— Что-то вы сегодня рановато. Вот, помогите старой, накройте на стол.

— Это все Ханна! Сама спать не хочет, и другим не даёт.

После завтрака Меллис отправился помогать Нубейлам с шарами для представления, а Ханна осталась наедине с бабушкой.

Ханна сидела, сжимая в руках кружку с остывшим чаем. Её взгляд был пустым и устремлённым в одну точку. В доме стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печи.

— Опять не спала, дитя моё? — мягко спросила она, подходя к столу.

Ханна взрогнула, словно возвращаясь из далёкого путешествия.

— Они не отпускают, — её голос прозвучал хрипло и устало. — Сны.

Аурелия села напротив, положив свои морщинистые руки на стол.

— Какие сны, Ханна?

— Про... про тот день. — Ханна закрыла глаза, её лицо исказилось от боли. — Я слышу её голос. Мамин. Она пела мне, заплетала косы... А потом... — она сделала глубокий вдох, — потом я слышу, как она умирает. Этот шёпот знахарки: «Она не жилец... отдала последние силы...»

Она подняла на бабушку мокрые от слёз глаза.

— Почему я должна это помнить? Я не хочу это видеть! Я не хочу это слышать!

Аурелия медленно встала, обошла стол и прижала внучку к себе. Её руки дрожали.

— Память — странная штука, дитя моё. Она хранит не то, что мы хотим помнить, а то, что нам нужно нести.

— Но зачем? — всхлипнула Ханна, уткнувшись лицом в грубую ткань бабушкиного платья. — Зачем мне нести эту боль?

— Потому что их жертва не должна быть напрасной, — тихо прошептала Аурелия. — Твоя мама отдала тебе всё — свою жизнь, свою силу, свой дар. А твой отец…погиб во время боя, навсегда оставшись героем. Они живут в тебе. Не только во снах, но и в каждой клеточке твоего тела. В этой способности чувствовать мир.

Ханна отстранилась, смотря на бабушку с новым пониманием.

— Значит... эти сны... не проклятие?

— Это эхо любви, Ханна. Страшное, болезненное, но... это всё, что от них осталось. И твоя задача — не убегать от этого эха, а научиться жить с ним. Превратить эту боль в силу.

— Не знаю, смогу ли я...

— Ты сможешь, — твёрдо сказала Аурелия, беря её лицо в свои руки. — Потому что ты — дитя Розалин и Лориана. И в тебе живёт их любовь. А любовь сильнее смерти. Сильнее любой боли.

— Пойдём, — сказала она просто.

В саду, где утреннее солнце разгоняло росу, Аурелия велела ей закрыть глаза.

— Забудь о боли. Ищи жизнь.

Ханна повиновалась. Терпкий звёздный шалфей, сладковатый лунный вереск, переливчатые трели пероховодов. Где-то пробежал шелкокот, и Ханна уловила легкое, пугливое прикосновение его ауры.

Он…живой. Настоящий. Как и я.

Это не был один сплошной крик. Это была симфония. Впервые за долгое время в её груди просветлело.

***

Вернувшись в дом и переодевшись, Ханна встретилась с Иллианой на площади. Та, сияющая, потащила её в волшебный театр.

В прохладном полумраке актрисы разыгрывали легенду о Люмене.

Он не нес свет в себе, как факел. Он был первым, кто увидел искры жизни в других. Он собрал все эти искры в ладони и подарил их миру, чтобы в самую тёмную ночь у нас было, что беречь.

Ханна смотрела на изящных актрис затаив дыхание. Под ярким светом шаров и ламп, крылья красавиц переливались перламутром, будто лунный камень. Они парили над сценой, словно бабочки.

Когда представление закончилось, вечер уже вступал в свои права. У костра на окраине площади Меллис подбросил в огонь горсть огневиц. Они взорвались снопом искр. Пошла кругом чашка с сидром, завязался разговор, полный смеха.

— Помнишь, как Ханна в прошлом году пыталась приручить того дикого крылатика? — хохотал Меллис. — А он утащил твой венок!

— А ты пытался подражать жрецам Террана и чуть не засыпал себя с головой грязной землей! — парировала Иллиана.

Ханна смеялась вместе со всеми, и на мгновение ей показалось, что все как прежде. Пока Меллис не поднялся, потянувшись.

— Ладно, народ, моя очередь дров подкинуть. И…отлить, простите за подробности.