Песок И Шестерни

Глава 7. ПЕПЕЛ НАСТОЯЩЕГО

Глава 7. ПЕПЕЛ НАСТОЯЩЕГО

Первым ощущением был холод. Ледяной, пронизывающий кафельный пол под щекой. Затем — резкий, знакомый запах дезинфекции, пыли и старой бумаги.

Алексей открыл глаза. Его взгляд упёрся в ножку стола, заваленного папками. Он лежал на полу в университетском музее. Тот самый пол, что ушёл из-под ног. Головная боль, та самая, что была в хлеву, вернулась, но теперь она была тупой, фоновой, как после тяжелого похмелья.

Он попытался встать, но тело не слушалось, словно пудовые гири были привязаны к каждой конечности. С трудом перекатившись на спину, он уставился в закопчённый потолок, в который он вглядывался, кажется, целую вечность назад.

Сон? Бред?

Он поднял руку перед лицом. На ладони, чистой и неузнаваемой, не было ни ожога, ни шрама-символа. Лишь бледный, едва заметный след, похожий на старую царапину. Но когда он сконцентрировался на нём, под кожей будто что-то ёкнуло — отголосок той адской боли.

00:00:00

Таймер обнулился. Миссия завершена. Или провалена?

С грохотом отодвинулся стул. Из-за стола возник перепуганный Василий, старый сторож.
— Алексей Викторович! Господи! Вы... вы упали! Я думал, вам плохо! Вы тут уже минут десять лежите!

Десять минут. Вечность в прошлом уместилась в десять минут настоящего.

— Я... всё нормально, Василий, — его собственный голос прозвучал хрипло и непривычно. — Поскользнулся.

Он с трудом поднялся, опираясь на стол. Ноги были ватными. Он посмотрел на тот самый, роковой стенд. Он был пуст. Никакой статуэтки.

— Где... где фигурка, что тут лежала?
Василий смущённо заёрзал.
— Да я и сам не знаю... После того как вы упали, я побежал за водой, вернулся — а её уже нет. Наверное, кто-то из уборщиков убрал. Странная какая-то вещица...

Алексей молча кивнул. Она исчезла. Как и должно было случиться.

Он собрал свои бумаги, которые рассыпались при падении, и, бормоча что-то невнятное Василию, побрёл к выходу. Его вело инерцией. Разум был пуст, как выпотрошенная ракушка.

Он вышел на улицу. Современный Новгород оглушил его. Рев моторов, громкая музыка из кафе, яркие неоновые вывески, торопливые толпы людей с телефонами в руках. Это был шум жизни, насыщенной, безопасной и такой чужой после того первобытного ужаса и тишины, полной шепота листьев и предсмертных хрипов.

Он дошёл до своей съёмной квартиры, механически принял душ, смывая с себя невидимую грязь и запах дыма Еланино, и рухнул на кровать.

Он проспал сутки.

Проснулся от кошмара. Ему снилось, что корни Древа прорастают сквозь паркет и тянутся к его горлу, а лицо Всеведы, искажённое ненавистью, говорит: «Зачем?»

Он сел на кровати, весь в холодном поту. Это не был сон. Это была память.

Прошла неделя. Месяц. Жизнь возвращалась в привычную колею, но это была уже не его жизнь. Он был чужим в собственном теле, в собственном времени.

Он пытался работать над диссертацией. Тема — «Социально-экономические уклады приграничных славянских поселений IX-X веков». Теперь эти «уклады» имели для него лицо Стрибога, Белославы, мальчика Ратибора. Он читал сухие строки летописей о «набегах поганых» и понимал, что за этим стояло. Он видел артефакты в витринах — ножи, пряжки, горшки — и чувствовал их вес, запах, их подлинную историю, написанную не чернилами, а кровью и потом.

Его научный руководитель хвалил его: «Прохоров, вы просто расцвели! Какая глубина анализа! Такое ощущение, будто вы там сами побывали!»

Алексей лишь горько усмехался.

Кошмары не прекращались. Он просыпался ночью от криков, которых не было, чувствовал на себе взгляд невидимых тварей из-за окна. Он начал замечать странности в себе. Его слух стал острее. Он мог различить слова в уличном шуме за закрытым окном. Его реакция — однажды он на автомате поймал падающую со стола чашку, движение было молниеносным, нечеловеческим. И шрам на ладони... он иногда слабо теплился, когда Алексей был взволнован или напуган.

Он стал одержим. Еланино. Он должен был найти его. Доказать самому себе, что это не был психоз. Что он действительно был там.

Он днями и ночами просиживал в архивах, картографических центрах, заказывал спутниковые снимки. Он искал любые упоминания. Но деревни с таким названием в исторических документах не было. Ни в летописях, ни в писцовых книгах. Она была призраком.

Он сменил тактику. Он искал не название, а место. Опираясь на смутные воспоминания о ландшафте, на положение солнца, на тип леса. Он сравнивал старинные карты с современными, выискивая аномалии, места, где современные дороги и населённые пункты обходили нечто стороной.

И через четыре года упорного, почти безумного труда, он нашёл его.

Заброшенный участок в двухстах километрах от Новгорода, в глубине непроходимых болот и буреломов. Место, не обозначенное ни на одной карте, окружённое со всех сторон старыми, почти мистическими запретами и слухами среди местных — «гиблое место», «проклятая земля».

Он снарядил экспедицию. На свои деньги, под предлогом поиска следов неизученного городища. С ним поехали двое аспирантов-энтузиастов и проводник из местных, нехотя согласившийся подвезти их на старом «УАЗике» до окраины болот.

Дальше они шли пешком. Дороги не было. Тропу приходилось прорубать. Лес вокруг был мрачным, неестественно тихим, как и тогда. Проводник нервно крестился и отказывался идти дальше определённой точки.

— Тут нечисто, барин, — бормотал он. — Звери не ходят, птицы не поют. Земля мёртвая.

Но Алексей шёл вперёд. Он чувствовал дорогу. Его ноги сами несли его. Шрам на ладони начал слабо пульсировать, согреваясь.

И вот, наконец, они вышли на опушку.

То, что он увидел, заставило его сердце остановиться.

Не просто пепелище. Это был шрам на теле земли. Чёрная, выжженная пустошь, на которой не росло ничего. Ни травинки, ни кустика. Лишь угольки. Но не обычные, рассыпающиеся в прах. Эти были твёрдыми, острыми, словно обсидиан. Они лежали так, как упали столетия назад, образуя призрачные контуры изб и частокола. Время здесь не имело власти.