Петербургский гамбит

Глава 1. Человек из Форин-офис

Январь 1883 года вступил в Лондон с той особой, суровой торжественностью, какую может позволить себе лишь зима, чувствующая отдаленное приближение весны, но не желающая уступать без боя. Снег, выпавший в первую неделю нового года, уже сошёл, оставив после себя мокрые мостовые и тот пронизывающий холод, который пробирается сквозь любую одежду и заставляет даже самых закалённых лондонцев ёжиться, кутаясь в шарфы и воротники.

На Уимпол-стрит было тихо. В гостиной, служившей Элистеру Кроу и кабинетом, и местом для приёма посетителей, уютно потрескивал камин. Миссис Фостер, следуя своему давнему ритуалу, заварила крепкий чай и, убедившись, что её постояльцы ни в чём не нуждаются, удалилась в кухню, где её ждали счета от мясника и булочника.

Генри Уэсткотт сидел у окна, за которым серое лондонское небо постепенно наливалось свинцом, обещая к вечеру новый снегопад, и просматривал свежий номер «Таймс». Заголовки были полны тревожных новостей: в России готовятся к коронации нового императора; в Египте неспокойно; в Палате общин спорят о бюджете на военные нужды в Туркестане. Уэсткотт читал рассеянно — его мысли то и дело возвращались к последнему их расследованию, к горам Уишань и к нефритовой печати, которая чуть не стоила им жизни. С тех пор прошло чуть больше месяца, и он всё ещё не мог привыкнуть к тому, что здесь, в Лондоне, время течёт так же медленно и размеренно, как всегда, — словно и не было тех безумных ночей в Китае.

Кроу, как обычно в послеполуденные часы, пребывал в своём любимом кресле. На нём был домашний сюртук тёмно-бордового бархата, а длинные пальцы рассеянно перебирали янтарные чётки — привычка, появившаяся после возвращения с Востока. Он не читал, не писал, и со стороны могло показаться, что консультант погружён в дремоту. Но Уэсткотт слишком хорошо знал это выражение кажущейся расслабленности, за которой скрывается напряжённая работа ума.

— Вы заметили, Уэсткотт, — произнёс вдруг Кроу, не открывая глаз, — что в последние три дня наша улица стала объектом пристального внимания?

Уэсткотт отложил газету.

— Пристального внимания? О чём вы?

— О субъекте в сером пальто и с тростью, который третий день подряд прогуливается по Уимпол-стрит в два часа пополудни. Он никогда не останавливается, никогда не смотрит прямо на наш дом, но его маршрут неизменно пролегает мимо нашего крыльца. Вчера он был без трости, но с газетой. Позавчера — с тростью, но без газеты. Сегодня... — Кроу приоткрыл один глаз. — Сегодня я ожидаю его с минуты на минуту.

— Вы думаете, за нами следят?

— Я думаю, что некто хочет знать, здесь ли мы, прежде чем нанести визит. Это не слежка в полицейском смысле. Это предварительная разведка. Кто-то осторожный, методичный и, осмелюсь предположить, принадлежащий к государственной службе, изучает наши привычки.

— С чего вы взяли про государственную службу?

— Покрой пальто, Уэсткотт. Слишком хорош для обычного обывателя, но недостаточно элегантен для человека из Сити. И трость — с набалдашником из слоновой кости, но не резная. Такие выдают чиновникам определённого ранга в Форин-офис. Я обратил внимание на детали.

Не успел он договорить, как снизу донёсся звонок. Он был таким, каким и должен быть звонок человека, привыкшего к тому, что двери открываются перед ним без промедления: два коротких, уверенных рывка.

— А вот и визит, — констатировал Кроу, и в его голосе Уэсткотту послышалось удовлетворение. — Миссис Фостер проводит его через минуту. Будьте любезны, поправьте галстук, Уэсткотт. Первое впечатление, знаете ли.

Действительно, через минуту дверь отворилась, и на пороге возник посетитель. Это был высокий, сухощавый мужчина лет пятидесяти, с продолговатым лицом, на котором выделялись глубоко посаженные глаза стального цвета и тонкие, плотно сжатые губы. Одет он был в тот самый серый сюртук, который Кроу только что описал, и держал в руке трость с набалдашником из слоновой кости. Лоб его перерезала глубокая вертикальная морщина — след многолетней привычки хмуриться, размышляя над государственными бумагами.

— Мистер Элистер Кроу? — осведомился он, переводя взгляд с Уэсткотта на Кроу. Голос его был сух и хорошо поставлен — голос человека, привыкшего отдавать распоряжения, которые не обсуждаются.

— Он самый. — Кроу поднялся с кресла и слегка поклонился. — А вы, полагаю, из Форин-офис. Прошу вас, проходите. Мой ассистент, мистер Генри Уэсткотт.

Посетитель на мгновение замер — очевидно, его удивило, что его ведомство было опознано столь мгновенно, — но тут же взял себя в руки и переступил порог.

— Моё имя — лорд Уинтертон, — произнёс он, занимая предложенное кресло. — Я действительно служу в министерстве иностранных дел, хотя предпочёл бы, чтобы этот факт не покидал пределов данной комнаты. То, что привело меня сюда, является делом чрезвычайной деликатности.

— Чрезвычайная деликатность — моя специальность, — отозвался Кроу, вновь опускаясь в своё кресло. — Как и чрезвычайная секретность. Можете говорить свободно. Мистер Уэсткотт — сама скромность, а наша домоправительница, миссис Фостер, глуха как пробка, когда дело касается разговоров, не предназначенных для её ушей.

Лорд Уинтертон позволил себе тонкую, почти незаметную улыбку, которая, впрочем, тут же исчезла, уступив место прежней озабоченности.

— Я читал о ваших расследованиях, мистер Кроу. Дело в Бангалоре, история с Циклопом, совсем недавний случай в Китае — не буду вдаваться в детали, но кое-какие отчёты проходят по нашему ведомству. У вас репутация человека, способного решать задачи, которые не под силу официальным структурам. Именно такой человек мне и нужен.

Кроу наклонил голову, принимая комплимент, но промолчал, ожидая продолжения.

— Речь идёт о России, — произнёс Уинтертон, и в его голосе появился тот особый оттенок, с которым в британских правительственных кругах всегда произносили это слово — смесь настороженности, уважения и скрытого соперничества. — О Санкт-Петербурге, если быть точным. И об одном британском подданном, который исчез там при весьма загадочных обстоятельствах.