Петербургский палимпсест

ГЛАВА 1.1: СЛОМАННЫЙ ИНСТИНКТ

Инстинкт — он как аппендикс. Бесполезный отросток, который никому не нужен, пока не начнёт воспаляться и угрожать тебе перитонитом. Мой профессиональный инстинкт воспалился лет пять назад, и с тех пор медленно, но верно отравлял мне карьеру. Сейчас он, тупой и нудный, сидел где-то под рёбрами, пока я взирала на подозреваемого через стол в казённом кабинете, пахнущем пылью, дешёвым кофе и выгоревшими надеждами.

Щёголь в пиджаке, на два размера меньше нужного, отряхивал невидимую пылинку с рукава. Господин Лещенко. Его алиби было отполировано до зеркального блеска, как паркет в коридоре. Камеры, свидетели, чек из бара. Аккуратная пазл-картинка, которую так и хотелось повесить в рамочку и отправить на конкурс «Идеальное алиби года».

— И вы утверждаете, что не покидали «Аргонавт» до шести утра? — мой голос прозвучал ровно, профессионально устало. Я сделала паузу, дав ему кивнуть. — А чёрный ход возле подсобки? Там камера не работает с февраля.

Его зрачки сузились на долю секунды. Невидимый мускул дернулся под левым глазом. Ничего. Просто микро-тик. Но мой аппендикс кольнул резко, отправив в мозг знакомый сигнал: «Враньё».

— Я не знаю о таком ходе, — он пожал плечами, и этот жест был слишком плавен, слишком отрепетирован. — Всегда пользуюсь основным входом.

Я протянула руку к папке, делая вид, что ищу документ. Мои пальцы коснулись холодной металлической ручки ящика стола. И тут же — шок. Не мой. Его. Короткая, яркая вспышка страха, липкая и сладкая, как разлитый сироп. И за ней — волна удовлетворения, тяжёлая, самодовольная. Удовлетворения от хорошо сделанной работы. Работы, не связанной с клубом.

Я отвела руку, будто обожглась. Сосредоточилась на дыхании. Раз. Два. Нельзя дать понять, что что-то не так. Нельзя, чтобы он увидел в моих глазах отражение его собственной, скрытой паники.

— Ладно, — сказала я, закрывая папку со звуком, который прозвучал как приговор. — На сегодня всё. Но не уезжайте далеко из города.

Он встал, и его тень на мгновение перекрыла тусклый свет от плафона на потолке. Проходя мимо, он наклонился, делая вид, что поправляет шнурок на идеально начищенном ботинке. Его шёпот, пропахший мятной жвачкой и дорогим одеколоном, коснулся моего уха:

— Они тебя уже достали, ясновидящая?

Потом он выпрямился и вышел, не оглядываясь. Дверь захлопнулась с тихим щелчком, оставив меня наедине с гулом в ушах и привкусом меди на языке. Я посмотрела на свою руку, которая коснулась ручки. Ничего. Просто рука. Но внутри всё звенело от чужого, невысказанного ужаса и отвратительного торжества.

Вот и всё. Ещё один пазл, который не встал на место. Ещё одна дверь, захлопнутая перед моим носом. Я собрала бумаги, встала. Колени подвели на секунду, но я удержалась.

В кармане пиджака зажужжал телефон. Суров. Начальник. Знал же, что время допроса вышло. Мой воспалённый инстинкт, теперь уже откровенно бунтуя, подсказывал: разговор будет неприятным. Как поход к стоматологу, только без анестезии и с перспективой остаться без работы.

Я вышла в коридор. Откуда-то из кабинета донёсся сдавленный смех. Чей-то голос произнёс: «…ну и ну, Верес опять своего гения проявляет…» Я прошла мимо, глядя прямо перед собой, удерживая на лице маску спокойствия. Самая большая ирония была в том, что я, возможно, единственная здесь, кто слышит правду. И это делало меня сумасшедшей в глазах всех остальных. Забавно, если вдуматься. Если, конечно, не хочется плакать.

Кабинет начальника отдела криминального анализа Сергея Петровича Сурова был обратной стороной моей реальности. Если в моём мире царил хаос невысказанных эмоций и обрывков чужих драм, то здесь всё было подчинено порядку. Строгому, бездушному, выверенному до миллиметра. Книги в шкафу стояли по росту. Ручки в стакане были направлены в одну сторону. Даже пылинки, казалось, боялись нарушить геометрию пространства.

Сам Суров сидел за столом, похожим на авианосец, и его лицо, бесстрастное и морщинистое, напоминало географическую карту местности, где никогда не случалось ничего интересного. От него пахло лосьоном «Саша» и чем-то ещё — резким, почти химическим. Страхом. Но не его. Это был коллективный страх, въевшийся в стены за годы разносов и увольнений.

— Садись, Карина.

Я села на жёсткий стул для посетителей, поймав в воздухе лёгкий шлейф дорогих духов. «Шанель №5». Его новая помощница, Марина. Контраст был до того абсурден, что мне захотелось усмехнуться. Он — монумент казённой скуки, а где-то за его спиной витал призрак парижской роскоши. Жизнь — отличный режиссёр чёрной комедии.

— Дело Лещенко закрыто. Недостаточно улик для продолжения.

Я кивнула. Спорить было всё равно что плевать против ветра. Мой набор ключей — смутные ощущения, вспышки чужих чувств — не подходил к замочным скважинам его протоколов.

— Но дело не в нём, — Суров сложил руки на столе, и его пальцы, короткие и цепкие, постучали по дереву. Раз-два. Ровный, как метроном, ритм. — Меня, да и не только меня, беспокоит твоя профессиональная деформация. Последние месяцы твои отчёты напоминают скорее записки медиума, чем работу аналитика. «Чувствую страх», «ощущаю скрытую агрессию», «предполагаю на основе интуиции»… — он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе, тяжёлым и нездоровым, как смог. — Коллеги жалуются. Говорят, ты смотришь на людей так, будто видишь их скелеты. Или грязное бельё. Это создаёт ненужную… атмосферу.