Петля Обитателя

Глава 20. Шаг сквозь кривое зеркало

Решение было принято. План, безумный и отчаянный, висел в воздухе библиотеки, как запах перед грозой. Анна чувствовала его тяжесть – тяжесть последней надежды, возложенной не только на нее, но и на хор голосов, запертых в ее сознании. Они притихли, словно затаив дыхание перед прыжком. Даже самые трусливые и пораженческие из них смолкли, понимая, что наступил финальный акт.

Анна подготовилась. Выпила остатки воды из кувшина, хотя жидкость пахла теперь не просто металлом, а чем-то сладковато-гнилостным, как будто Дом отравлял сам источник жизни. Она собрала свои немногочисленные пожитки: фонарик (верный, хотя и слабеющий союзник), медальон Изабеллы (теплый и живой на ее груди), и засушенный цветок, который медленно поворачивал время вспять. Оружие она не взяла. Пистолет остался лежать на столе – бесполезный против сущности, пожирающей саму реальность.

Ее оружием теперь были воля, память и та непредсказуемость, которую она сумела доказать.

– Он знает, – прозвучал в ее голове голос Изабеллы, лишенный паники, но полный предельной концентрации. Он чувствует твое решение. Будь готова. Дорога на чердак будет не такой, как прежде.

Анна кивнула, больше себе, чем невидимой собеседнице. Она подошла к двери библиотеки, отодвинула тяжелый шкаф и сделала шаг в коридор.

И мир изменился.

Это было не похоже на предыдущие искажения. Раньше Дом менял планировку, закручивал пространство в петли. Сейчас же изменилась сама ткань реальности. Коридор не вел в знакомые комнаты. Он уходил в бесконечность, сужаясь впереди в точку, как на гравюре Эшера. Стены не были параллельны; они сходились и расходились под невозможными углами, покрытые не обоями, а влажной, пульсирующей плотью, испещренной прожилками, которые слабо светились в темноте. Пол под ногами был не паркетным, а мягким, упругим, как дерн на кладбище. Он пружинил при каждом шаге, и с каждым движением Анне казалось, что она ступает по чьим-то спинам.

Воздух был густым и вязким. Дышать стало тяжело. Каждый вдох приносил с собой не просто запах, а целые гаммы ощущений – вкус медных монет, холод могильной земли, привкус детского страха.

– Не останавливайся, – прошептал Финч. Это иллюзия. Вернее, это реальность Дома, какой он ее видит. Ты вторглась в его сновидение.

Анна шла вперед, уставившись на кончик своего носа, стараясь не смотреть по сторонам. Но периферийное зрение улавливало кошмары. В стенах-плоти шевелились конечности. Неясные тени проносились по изогнутому потолку, который теперь напоминал свод черепа гигантского существа. Она слышала шепот, но теперь он исходил не из головы, а отовсюду – из стен, из пола, из самого воздуха.

...куда идешь, глупышка?...

...вернись к нам...

...стань частью... стань целым...

Анна заставляла себя идти. Шаг за шагом. Каждый давался с невероятным усилием, как будто она пробиралась сквозь густой сироп. Временами ей казалось, что она не движется вовсе, а коридор бежит навстречу ей, как лента транспортера.

И тогда пришли видения. Не такие, как в библиотеке – цельные, проработанные. На этот раз они были фрагментарными, как вспышки света в темноте.

Вспышка. Она стоит на краю дороги. Ночь. Дождь. В свете фар – искореженный металл. И тишина. Абсолютная, оглушительная тишина после грохота. Она знает, что должна подойти, но ноги не слушаются. Она знает, что там, в той машине... но не может сделать и шага. Чувство вины, холодное и тяжелое, как свинец, заливает ее изнутри. Она стояла и смотрела, как темнеют огни аварии, не в силах пошевелиться.

Вспышка. Больничная палата. Лена, худая, как тень, под кислородной маской. Ее глаза, огромные и полные страха, смотрят на Анну. Она пытается улыбнуться, но получается гримаса. Анна держит ее за руку и лжет сквозь слезы: «Все будет хорошо, солнышко. Все будет хорошо». А сама знает, что это не так.

Вспышка. Она в детской. Маша плачет во сне. Анна подходит к кроватке, но вместо дочери видит там маленькое, сморщенное существо из тьмы, которое смотрит на нее пустыми глазницами и тянет к ней скрюченные ручки.

Видения сменяли друг друга с калейдоскопической скоростью. Это были не нападения, а пытки. Обитатель не пытался ее обмануть. Он выворачивал наизнанку ее собственную память, заставляя ее заново переживать самые страшные моменты ее жизни. Он показывал ей ее беспомощность, ее слабость, ее провалы.

– Он пытается сломать твою волю, – сказал голос, который она для себя обозначила как лесника Алексея. Его тон был спокойным, неторопливым. – Он показывает тебе правду о тебе самой. Не верь ему. Помни, что было после.

После? После аварии она подняла на ноги их общий бизнес, который они начинали с Максимом. После смерти Лены она основала благотворительный фонд для помощи детям с онкологией. После каждого падения она находила в себе силы встать.

Анна шла, стиснув зубы, и сквозь вихрь болезненных воспоминаний пробивала себе дорогу другими образами. Как она танцевала с Максимом на их десятилетие. Как Маша впервые сказала «мама». Как Лена, уже будучи больной, нарисовала ей картину – яркое, солнечное поле.

Она создавала свой щит. Щит из светлой памяти.

Коридор, казалось, не кончался. Он извивался, петлял, уходил вниз и вверх одновременно. Иногда стены смыкались так, что ей приходилось пробираться боком, чувствуя на коже противную влажность живой плоти. Иногда потолок поднимался так высоко, что терялся в темноте, и с него смотрели огромные, бездонные глаза.