Петля Обитателя

Интерлюдия. Хроники Безумного Краеведа

Если Элиас Ван Хорн пришел в Дом в отчаянии, то Алберт Финч приближался к нему с трепетным, почти религиозным любопытством. Для него, неудачливого архивариуса и одержимого местными легендами, Дом на опушке был не проклятием, а величайшей загадкой его жизни. Безысходность – удел слабых, а он, Финч, был исследователем. Он собирал крупицы знаний о семье Олдриджей и их странном поместье двадцать лет.

Его скромная квартирка в Годриховой Лощине походила на лабиринт, сложенный из папок и книг. Стены были увешаны старыми фотографиями, вырезками из газет, его собственными зарисовками, на которых Дом был изображен с разных ракурсов, всегда – с искаженными перспективами. Он переписывался с маргиналами вроде него самого по всему свету, и именно эта переписка привела его к контакту с профессором Ван Хорном. В своем последнем, еще не отправленном письме он писал: «Дорогой Элиас, магнитные аномалии – лишь симптом. Болезнь этого места – само Время. Оно здесь не течет, а пульсирует, как гниющее сердце. Я чувствую его удары в основании черепа. Завтра я пересекаю порог. Если мои теории верны, это письмо вы получите еще до того, как я уйду».

Он ушел на рассвете. В отличие от Ван Хорна, его путь был не бегством, а паломничеством. Он нес не портфель с чертежами, а рюкзак, набитый провизией на неделю, двумя фонарями, катушкой прочной нити, фотоаппаратом с запасом пленки и толстым, в кожаном переплете, дневником с золочеными буквами на обложке: «Хроники Олдриджей. Том I. А. Финч».

День был ясным и холодным. Лес, который для Элиаса был полон угроз, для Алберта казался храмом. Он шел по знакомой, хоть и несуществующей на картах тропе, с воодушевлением отмечая знакомые ориентиры: валун, напоминающий спящего быка, мертвую сосну с гнездом совы, ручей, вода в котором даже в август была ледяной. Он дошел до бурелома, который остановил Ван Хорна, и без труда нашел обходную тропку, известную лишь ему и, как он подозревал, тому самому старику-отшельнику.

Старик – его звали Игнатий, бывший лесник, – был единственным, кто соглашался говорить с Финчем о Доме. Они сидели на скрипучем крыльце его избушки, попивая самогон, и Игнатий, хрипло смеясь, рассказывал странности.

– Собаки мои там воют, как по покойнику, и шерсть дыбом. А птицы? Гнезд не вьют. Я как-то голубей выпустил – так они к дому подлетели, да как закружат, будто в стеклянный купол бьются, и назад, к сараю, чуть живые. Воздух там, Алберт, густой. Им не продохнуть.

Финч все записывал в свой дневник, дрожа от возбуждения. Теперь, глядя на Дом в лучах утреннего солнца, он вспоминал эти слова. Воздух и правда был густым, словно сироп. Звуки леса – щебет, шелест – обрывались, не долетая до поляны, создавая вакуум тишины.

Дом встретил его не враждебно, а отстраненно, как музейный экспонат. Финч не спеша обошел его вокруг, делая заметки и фотографии. «09:17. Южный фасад. Отслоение краски образует узор, напоминающий карту созвездий, которых нет в атласах. Окно на втором этаже, крайнее слева, – единственное, где стекло целое, но оно отражает не лес, а какое-то иное, пасмурное небо».

Он нашел парадную дверь. Ручка все так же была холодна. Он потянул ее, и дверь бесшумно отворилась, словно ждала его. Внутри пахло не тлением, как для Элиаса, а старой бумагой, воском и замшелостью – запахом истории, которую он так жаждал постичь.

– Здравствуй, старина, – прошептал Алберт, переступая порог.

Дверь захлопнулась. Но не с грохотом, а с тихим, окончательным щелчком, будто захлопнулась крышка дорогой шкатулки. Финч вздрогнул, но не испугался. Он включил фонарь. Луч выхватил из мрака ту же прихожую, что видела Элиас, но Финч увидел в ней иное. Его взгляд археолога скользнул по мебели под простынями, оценил качество резьбы на вешалке, заметил узор на потолочном карнизе.

«09:45. Вхождение. Атмосфера спокойная, но настороженная. Температура в норме. Дверь закрылась самопроизвольно, механизм не ясен. Приступаю к первичному осмотру».

Первый день был раем для исследователя. Он методично, комнату за комнатой, изучал дом. Гостиная с роялем, клавиши которого были покрыты инеем в сорокоградусную жару снаружи. Столовая, где на пыльном столе стояла фарфоровая посуда, и в одной из чашек лежала окаменелая мушка – она казалась застывшей в янтаре. Библиотека с книгами, чьи переплеты были сращены друг с другом плесенью, образуя единые, бессмысленные тома.

И повсюду – следы времени, но времени сломанного. Календарь на 1898 год, где листы не перелистывались, а были слипшиеся. Часы в кабинете, стрелки которых бешено вращались, но никогда не показывали правильное время. Он нашел детский рисунок, изображавший семью: мужчина, женщина, девочка. Но при ближайшем рассмотрении оказалось, что лица были не нарисованы, а аккуратно вырезаны из какой-то фотографии и наклеены, и все они были искажены гримасой ужаса.

Вечером первого дня он услышал Шепот.

Сначала он принял его за скрип старых балок или шум ветра в дымоходе. Но звук был слишком структурированным. Это был настоящий шепот. Негромкий, полифонический, исходящий из стен. Он не мог разобрать слов, но в нем не было злобы. Скорее – любопытство. Такое же, как у него самого.

«21:10. Феномен №1: Акустическая аномалия. Шепот неясного происхождения. Источник локализовать невозможно. Записал на диктофон для последующего анализа. Личная реакция: любопытство, не страх».

Он лег спать в одной из спален, в спальнике, разложенном на кровати с балдахином. Ночью ему приснилось, что он – книга, и кто-то невидимый медленно перелистывает его страницы, вчитываясь в каждую мысль.