Пхуб-Чурб: Последний князь-маг.

+ + +

   Когда князь Григорий «копнул» эту тему глубже и в сторону, то, неожиданно для себя, нашел массу интересного, дополнив уже знакомое учение – интеллектуальное внушение ALIG'MO'O!-ALIG'MA'A! – прикладным силовым культом поклонения некоему РH''HUB-CHURB'-у.  Вскоре он узнал обо всем – и о культе, и о РH''HUB-CHURB'-е – много интересного и ценного для человека внедряющегося в основы магии; причем, с точным указанием на AppejL'LoT'T-a, историографию которого стал изучать с особой тщательностью. Вот и сейчас, стоило только вспомнить обо всех изысканих, как Авачинская Капля в груди начинала пульсировать, будто подгоняя князя отправиться в поход, к месту падения метеора. В наличии которого лично он ни на секунду в тот момент не сомневался.

Потому и отмахнулся он от младшего кузена, мечтавшего поехать в экспедицию с «дядь-Григорием» хотя бы в кечестве «прислуги за всё». Хотя успел побывать и на японской вольнопёром, а после Павловского училища выпустился в хорунжие аргунцев.

Роб, а проще – Ромка, громче же – Роман Федорович, брат двоюродный, был донельзя зациклен на восточных культах и очень просился вывезти его «к тунгусам и бурятам», однако его не отпустили из полка. Хотя Аргунцы – казаки Забйакальские – могли оказаться тут без ведома князя Григория: знал тот нрав юного кузена.

«И хорошо, иначе вместо метеора  – точнее, если это метеорит – искали бы мы теперь панчен-ламу бурятского», – подытожил представитель параллельной ветви Унегернов, поглядывая на «добротную» для приема пищи хрюшку и сконфузившегося прусского ученого. ─ «Хотя одна польза от него была бы – фон Штильмана на него свалил, как на фон Штренберга».

Необходимость быть дипломатичным угнетала Григория чрезвычайно! А Ромка Унгер  фон Штернберг прислонил бы этого фон Штильмана к стеночке и… - от сладости представившейся картины князь аж зажумрился блаженно. Но вовремя вспомнил о свойстве мечтаний овеществляться – только не в том месте и не в то мгновение, когда сие потребно, - и аккуратно подправил свои грёзы: «прислонил бы к стеночке, и затылком бы о стеночку ту, нежно, но вразумляющее!»

Впрочем, немудреную шутку Григория охотно поддержал финансовый шеф экспедиции – тридцатилетний Джон Абрахам Абамун-младший: слова о свинине вызвали у сашевца плотоядный смех, у пруссака некое состояние, напоминающее кулинарный ступор, а вот австрияк почему-то, как девица, густо раскраснелся. Унегерн не стал уточнять – почему, он просто «вызвал огонь» на себя, сделав вид, что неожиданно закашлялся. На ссыльного никто больше не обращал внимания, тем паче, что телега с ним проехала.

У Феликса же, который слышал почти весь кулинарный разговор, и у которого в памяти отложились фразы о свинине, обильно потекла слюна при мысли об отбивной с брюссельской капустой. Именно в этот момент он окончательно решил посвятить свою жизнь борьбе с богатством и обжорством – Nim zostanie pożarty ostatni świntuch!*.

А вот в следующий момент, он услышал возмущенный окрик конвоира:

  – Ну?.. Что ж ты все тут обслюнявил, как порась поганый! – и Дзержинский дважды крепко получил прикладом по ребрам, так, что он ненадолго вырубился.

                                          *        *        *

_________________________________________________________________

* "пока не будет съеден последний свинтус" -- (вольный перевод с польского, З. 1938 г.)